Один из выводов, который молодые художники могут извлечь из моего творческого пути,
это то что лучше всего ты снимаешь то, что тебе близко.
И если ты не любишь то что фотографируешь, то и твоя работа не получится хорошей.
Я безгранично уважаю людей, путешествующих по миру ради творчества,
и снимающих прекрасных индийцев на фоне льняных тканей,
но основой моего творчества всегда была попытка найти красоту в повседневном и обычном.
Мне и в голову не приходило покидать дом чтобы заниматься творчеством.
ТО, ЧТО ОСТАНЕТСЯ
Поместье семьи Манн Лексингтон, Вирджиния
- Привет малыш! Место!
- Место! Хороший пёс!
- О, прекрасно! Вы только посмотрите какое солнце!
Когда мне было где-то шесть,
отец подарил мне книгу "Искусство повсюду".
Салли Манн, фотограф
Это была одна из таких детских книжек, знаете, где советуют залезать под скатерть
на столе в столовой в поисках крошек интересной формы, и так далее,
просто чтобы научиться ценить простые вещи, окружающие нас повседневно.
И знаете, наверно я приняла это близко к сердцу,
потому что я до сих пор помню эту книжку,
и всё что в ней говорилось до сих пор так же близко мне как и в детстве.
- Никакой это портрет! Это фотография моего поместья!
Как всегда...
- Дорогой, зайдите с ней немного на дорогу,
где-то футов на пять вперёд...
Люди часто спрашивают, не возражаю ли я что меня постоянно снимают?
Ларри Манн, муж
Знаете, у Салли постоянно в руках была камера,
практически с момента нашей встречи.
И теперь я уже настолько привык к тому что это её способ видеть мир,
что когда мы гуляем, или едем куда-то вместе,
я догадываюсь по её лицу, когда она видит кадр.
Я вижу это, по её лицу...
Так работает её сознание...
- Скажи ей навострить уши!..
Так она видит мир — в снимках.
— Есть! Давай я подойду ближе.
— Что отличает маму, на мой взгляд,
это то, что она может взять простую вещь, которую я сочту обычной и неинтересной,
Вирджиния Манн, дочь
и сделать такой снимок, на котором я увижу внутреннюю красоту этой вещи.
— Я хочу снять тебя на фоне горы...
Так что придётся немного отойти...
— Она просто видит что-то и знает:
это не просто так, это нечто особенное.
Эмметт Манн, сын
— Эй, сюда! Вот так!
Эх, ещё раз, она повернула голову.
Она видит то, что не хочет забывать.
— Есть! Прекрасно, молодцы!
У Уильяма Карлоса Уильямса, одного из моих любимых поэтов,
была концепция "своего места".
В его творчестве это отдельное понятие.
И я с ним согласна.
"Моё место" состоит из двух частей:
моя семья и моё поместье.
В них я нахожу утешение когда мне тяжело
и, конечно, вдохновение для всего что я делаю.
Имя Салли Манн стало знакомо международной аудитории в 1992 году
после публикации серии детских фотографий "Ближайшие родственники".
Летний домик семьи Манн, 1990
Я совершенно не пыталась никем манипулировать.
Это была просто эмоциональная реакция на важные для меня вещи.
Однажды Джесси вернулась домой с осиным укусом на лице,
он был огромный, похожий на синяк, как будто её избили.
До этого я всегда думала он детях
как о материале для исключительно семейных "фоток".
Но в тот момент я была поражена:
прямо тут, перед моими глазами, была готовая картина,
настоящая картина.
И я просто поставила её у стены и сделала снимок.
Тогда всё и началось,
с этого осознания, что здесь, прямо у меня под носом,
есть материал для настоящего творчества, о котором я не подозревала.
Я стала видеть по другому.
— Вирджиния!
Спустись ещё на ступеньку ниже... Медленно...
Да, вот так... Постой секунду.
Правой рукой, вот этой, отведи волосы
чтобы они были вокруг тебя.
Да, да, прекрасно! Умница!
Я поняла, что мои дети, каждый из них, —
очень необычные личности.
Когда я сделала первые десять снимков,
я отдавала себе отчёт, что это хорошие снимки,
и многие делают хорошие снимки, но при этом их не покупают,
и не ставят на обложку "Нью-Йорк Таймс"...
Но я знала, что это хорошие, сильные снимки,
которых не делали до этого.
Подборка её фотографий была выпущена книгой, которая стала международным бестселлером.
Её отпечатки взлетели в цене, а журнал "Тайм" назвал её "лучшим фотографом Америки".
В то самое время когда я работала над этой серией,
в обществе, особенно в религиозных и ультраправых кругах,
поднималась очередная волна борьбы с детской порнографией.
И когда она обрушилась, мои работы стали одними из жертв этой истерии.
ЗАГОЛОВОК: Фотографии Салли Манн взволновали общество
Эта полемика несомненно сыграла свою роль
в привлечении внимания к моему творчеству.
ЗАГОЛОВКИ: Может ли детское порно быть искусством? Искусство или мерзость?
Как следствие этого, мои работы увидело гораздо большее количество людей.
Не знаю... Как понять, почему люди покупают мои отпечатки,
из-за скандальной славы, или просто потому что видят в них что-то,
что им нравится?..
Мне хочется думать что по второй причине...
Но, как бы то ни было, их хорошо покупали.
Не знаю, у меня довольно смешанные чувства насчёт того времени...
И если бы у меня была возможность как-то пережить этот период снова,
мне бы не хотелось снова стать знаменитой таким образом, "с чёрного хода".
Это помогло мне пробиться,
но мне кажется достойные работы должны всегда пробиваться, так или иначе.
В любой серии работ наступает период, когда ты достигаешь некой точки,
за которой всё идёт как будто на автомате,
и каждый снимок получается стабильно хорошим,
и тут ты понимаешь, что каждой фотографией повышаешь себе планку...
И если ты снимаешь очень хорошую фотографию, то следующая должна быть ещё лучше.
Твой творческий путь должен идти только вверх...
и ничто не представляет большей опасности для хороших работ,
чем хорошие работы, сделанные ранее.
Все эти хорошие фотографии, которые снимались с такой лёгкостью,
вдруг начинают казаться недостижимыми, а дальнейшее творчество — невозможным.
— Что самое забавное, пока не настроишь камеру, снимка не увидишь...
Нужно как бы ввести камеру в эту среду...
И тогда, не знаю каким образом, фотография явит себя... Крайне странно.
-Мммм... Красота!..
Меня постоянно спрашивают, почему дети больше не позируют,
но ничего такого не случилось...
Просто, эти фотографии мы снимали на протяжении десяти лет
и в какой-то момент всем надоело повторять одно и то же.
А я поняла, что мне хочется поснимать пейзажи.
У меня как-то получилось довольно плавно перейти от детей к пейзажам,
дети на снимках становились всё меньше и меньше,
пока я не стала снимать ландшафты с крохотными фигурками детей где-нибудь в углу...
И довольно скоро пейзажи заняли основное место.
В природе заключено волшебство. Вопрос только, удастся ли мне его "поймать".
Я пыталась передать это детское ощущение природы
как чего-то влажного, уютного, похожего на материнскую утробу.
Когда я была маленькой, я делала себе пещеры в кустах жимолости,
и практически жила в них... Я была настоящее дитя природы.
И именно это моменты из детства,
когда на улице жара, а я сижу в своей пещере из жимолости,
именно его я и искала в своих пейзажах.
Я была убеждена, что когда я выставлю эти пейзажи,
меня разнесут в пух и прах.
Потому что они настолько безудержно романтичны и сентиментальны...
Это одна из отличительных черт художников с юга:
любовь к земле, к природе, патриархальность, связь с прошлым,
восприимчивость к мифам...
Но главное, что отличает нас, южан, на мой взгляд,
это наша готовность ставить опыты с такими порциями романтизма,
которые наверняка окажутся смертельными для других художников эпохи постмодернизма.
Поэтому я боялась, что в Нью-Йорке меня засмеют,
но вышло совсем по другому... Рецензии на эти работы были восторженными.
Может людям просто надоели одни дети,
а может их порадовал тот факт, что я могу снимать что-то ещё...
Со старших классов школы я хотела заниматься искусством.
Этому я обязана своим родителям,
которые всегда поощряли любое творчество.
Мой отец работал сельским врачом
но его настоящей страстью были эти его странные скульптуры.
Всякие странные штуки он делал,
например, нашёл как-то ствол кедра
с тремя торчащими ветками,
и у каждой из них на конце было как бы утолщение...
Ну и вот, он немного срезал здесь, немного сгладил там,
и получилось очень похоже на торс мужчины.
с тремя торчащими фаллосами...
Его сад был открыт для публики
и он поставил эту скульптуру там, в дальнем углу, подальше от глаз,
представляете, все эти женщины в белых перчатках, с причёсками, прогуливались там...
Когда мама узнала, это был взрыв,
это же парк, он доступен всему штату Вирждиния,
и там стояла эта штука...
Он назвал её "Тройной случай Портного", по роману Филипа Рота.
Местные люди из нашего маленького вирджинийского городка
всегда считали нашу семью крайне необычной.
Мои родители не очень придерживались того образа жизни "среднего класса",
который обычно считается нормой. Думаю в этом всё дело.
У нас не было телевизора, мы не принадлежали к общественному клубу,
не ходили в церковь,
и, как следствие, мы были другими,
несмотря на все старания выглядеть как обычная семья.
Родителям нелегко со мной пришлось...
Нет, я конечно не была, как говорят, "дурным семенем",
просто во мне постоянно проявлялось своевольство и упрямство...
Всё это теперь так далеко... И я совсем другая.
В первые два года жизни, она отказывалась носить одежду вообще.
Элизабет Мангер, мать Салли
Я отказывалась брать её с собой в город пока она не оденется,
и тогда она говорила, что совсем не хочет в город.
На уступки ради поездки в город она идти не хотела.
Ей нравилось быть голой.
У неё случались приступы гнева,
тогда она задерживала дыхание до посинения.
Так она демонстрировала нам свой гнев,
если что-то было не так как ей хотелось.
На мою личность оказало большое влияние воспитание отца,
который не терпел и не допускал разочарования.
Что бы мы ни делали, результат должен был быть совершенно безупречным.
Это было негласное требование, он его не озвучивал,
но он сам демонстрировал это своим примером.
— Мне кажется, папа всегда был таким утончённым,
таким воспитанным, правильным...
— Тихим... — И тихим...
И невозможно было представить все его странности,
его особенности, необычные черты характера...
И всегда было похоже что он думает о чём-то крайне важном.
— Правда? — Да, мне всегда так казалось.
И этим он нас пугал в детстве.
— Правда? — Ага...
Он казался таким далёким...
Но это нормально.
Я справилась с этим, я сильная.
— Как она? — Хорошо, очень хорошо...
— Ларри, прихвати сена, пожалуйста. — Хорошо.
С Ларри я познакомилась когда мне было 18,
первокурсница Беннигтона,
приехала домой на рождественские каникулы к своему парню, лучшему другу Ларри.
Наводнение 69-го практически сравняло с землёй наш домик,
и между делом принесло просто огромный камень
на пять-шесть футов от входной двери, просто гигантский.
Отцу нужно было помочь его убрать,
и он позвонил моему тогдашнему бойфренду, Си Тернеру,
и спросил, не мог бы кто-нибудь помочь.
И Си ответил, что знает как раз подходящего человека.
И вот он привёл Ларри,
и когда Си с отцом пытались сдвинуть камень,
тот сказал, "А ну-ка дайте мне"...
И он наклонился и поднял этот камень сам, взвалил на спину,
отнёс к двери дома и положил на место,
а потом повернулся, и посмотрел на них так, словно ему это ничего не стоило.
И Си Тернер сказал мне, что в этот момент он понял,
что я стану женой Ларри Манна.
Это была любовь с первого взгляда.
Конечно, 33 года спустя это трудно себе представить, но так оно и было.
Потому что встретились мы на рождество,
и уже к новому году твёрдо решили что поженимся.
Нам было очень здорово вместе.
Мы просто решили всё с самого начала:
сначала мы хотели немного попутешествовать, потом вернуться домой, в Лексингтон.
У него тоже было художественное начало, он занимался скульптурой.
Но потом встал вопрос, кто может зарабатывать деньги искусством,
и это оказалась я, не как художник, а как фотограф.
Я занималась обычными заказами: ударили по рукам и давайте чек.
Групповые снимки команды по плаванию, и всё такое...
А Ларри изучил закон, спустя три года сдал экзамен,
и стал адвокатом.
В общем, мы одинаково смотрели на вещи,
у нас были схожие эстетические и житейские взгляды,
почему, я думаю, у нас всё и получилось.
— Не холодно?
— Пока нет. — Хорошо.
— Что за кадр будет? — Ужасно сложный, здесь темно...
— Хочу убедиться что у меня получится снять этим объективом...
Я снимала Ларри с самого начала.
— Поставь ногу туда на секунду...
— Ахаа, я вижу кое-что лишнее... — Понял...
В этой серии, которую я пока для себя называю "Супружеская верность",
я пытаюсь нарисовать своеобразный портрет брака.
Понимаете, всё, от самых обычных вещей,
работы в саду, подрезания когтей собакам,
до душа, секса.... В общем всё.
Всё, что мы делаем по жизни вместе.
— Как ты на самом деле стрижёшь ногти? — Да вот прямо так.
— Как-то странно выглядишь...
Можешь немного развернуться...
Ты что, первый раз позируешь?
И как тебе ещё не надоело?..
— А, забыл, мне там сено надо убрать...
Ларри просто молодец, знаете, он всегда очень позитивен.
Только представьте, насколько он должен доверять мне, как художнику,
ведь он должен верить, что я смогу сделать достаточно хорошие снимки,
чтобы оправдать его участие в таком виде.
— Белла, твой выход...
Давай, на исходную...
Пусть все полюбуются твоим семисотдолларовым шрамом.
— Вот так, стой... Хорошая девочка...
— Я могу её подержать.
— Этот снимок не так прост как я думала...
— Почти готово...
Я сейчас быстро, возьму жир...
— Так, Белла, развернись немного...
— Вот молодец!
Так, хорошо...
Ты стрижёшь, я снимаю.
Прекрасно. Она молодец!
— Да, настоящая звезда!
Ты у нас звезда, дорогая!.. Жаль, выдержка полсекунды, ты будешь вся смазана...
Да, и ты молодец, хорошая модель, хорошая!..
Думаю, с некоторой долей шутки,
я рассматриваю эту серию как такой эстетический сберегательный вклад.
Я знаю, что снимки сделаны, и я знаю, что они хороши.
Может они никогда не увидят свет, может после того как я протяну ноги,
но мне очень приятно и спокойно знать, что они лежат там, в коробке в тёмной комнате.
Надеюсь ей не будет плохо от свиного жира...
А то интересно получится.
Ну вот, ещё одна хорошая картинка...
Я долго о ней думала.
Я думала о ней с того момента, как когда-то летом ты жарил хот-доги или что-то такое,
и вытер руку об штанину... — И подошла собака?
— И подошла собака и стала лизать...
— Оставалось только добавить этот шрам...
Я ещё хочу снять как ты бреешься с этой картиной...
Знаешь, мне чертовски надоедает снимать...
— Ну, рано или поздно...
— Ты будешь запечатлён от колыбели до могилы, дорогой...
— Вот с колыбелью у тебя не получилось...
— Но чертовски близко! — Близко...
— Я тут думала, ведь мы уже где-то две трети наших жизней провели вместе...
— Да, давно всё началось...
— Да... Так странно...
В 1994 году, у Ларри была диагностирована редкая неизлечимая форма мышечной дистрофии,
постепенно ослабляющая и разрушающая мышечную ткань.
— Я сам вообще ничего не замечал, пока люди не стали меня спрашивать,
почему я хромаю?
И какое-то время я не обращал внимания,отвечал, ну не знаю...
— Я постоянно говорила ему...
— Ну и в конце концов я пошёл в поликлинику, когда там было что-то типа акции,
полный анализ крови, по всем параметрам, за 15 баксов, что ли...
Я сдал эти анализы, и мне сказали, "Нет, что-то не так, надо сдать ещё раз."
Там было что-то с уровнем мышечных энзимов...
В общем, анализ был как будто я только что перенёс сильнейший сердечный приступ.
Вся моя мышечная масса стремительно теряла энзимы.
Поэтому анализы просто зашкалило.
— Болезнь развивается таким образом, что одной половине тела гораздо хуже чем другой,
но при этом несимметрично, хуже всего левая нога и правая рука.
Мышцы просто атрофируются...
Ну, мышц у него много...
Так что это займёт подольше времени, чем заняло бы с другими, но...
Мне кажется, я не признаю его болезнь, никак.
Я не люблю копаться во всей этой психологии,
но я просто не думаю об этом.
Знаете, это как с возрастом, его как бы не замечаешь, а потом я смотрю в окно,
и вижу как он идёт, словно спотыкаясь, волоча ногу, ну сами увидите...
И я думаю, "О, боже!"
Это так внезапно, так несправедливо...
Не для нас...
— Кажется, всё готово.
Тебе нужно будет не шевелить рукой довольно долго.
— Это нормально, справлюсь.
Я привык.
— Начали.
Он готов позировать мне, но...
Честно ли с моей стороны просить его?
Понимаете, меня гложет этот вопрос, честно ли просить его,
просто потому что я знаю что он не откажет?
Старея, я понимаю, что это — моё наследие, и я должна спрашивать себя,
что бы я хотела оставить после себя и как бы я хотела чтобы это воспринимали люди?
Очевидно, что я не хочу оставить сухие, бессодержательные снимки,
но я и не хочу оставить чего-то, причиняющего боль,
навредить кому-то другому.
— Помнишь, ты как-то собралась снять нас втроём, а мы не хотели...
Джесси Манн
Было ужасно жарко, а тут ты со своей камерой... Я был ужасно зол...
И я двигался туда-сюда, чтобы у тебя уходил фокус!..
— Я была готова вас всех придушить!
Ты помнишь этот снимок?
— Я помню, тогда было ужасно жарко, под 40 где-то...
А ты всё время говорила, "Не шевелитесь, ни в коем случае не шевелитесь!"
— Вы трое были ужасны, как только один делал что-то правильно, другой тут же всё портил...
— В детстве, когда я видел, что маме пришла в голову идея для снимка,
меня это здорово пугало, хотелось спрятаться.
У неё менялось выражение лица,
когда она подмечала в наших занятиях что-то, что её вдохновляло,
и ей нужно было во что бы то ни стало снять это.
— Я бы хотела чтобы ты повернулся к реке
и прикоснулся к своим волосам...
Повернись к реке, а потом развернись лицом на камеру... Да, вот так...
Дети держат эти снимки силой своих характеров,
своей необычной индивидуальностью,
человеческой мощью.
Я говорила "Джесси, пожалуйста выставь руку с конфетой-сигаретой, вот сюда,
и посмотри на меня вот с таким выражением вселенской отрешённости"...
И у неё получалось! Легко!
Мне даже показывать не приходилось, она знала что я имею в виду.
И теперь её снимают другие люди, потому что у неё есть эта сила...
— Отлично, Джесси.
— Мне нравится позировать, я всегда этим занималась,
и мне кажется у меня хорошо получается...
Я бы сказала, я скорее чувствую себя неловко перед такими... как бы, мыльницами?..
Я не знаю, я сама никогда не снимала...
В таких снимках мне быть неловко.
А насчёт всего остального — нет, совершенно.
Знаете, каждый раз, когда фотографы мне говорят, что хотят меня снимать,
я отвечаю, "О, я с радостью вам попозирую!" Мне нужно это, как наркотик...
Но я это люблю.
— Помнишь эту? С собакой Люси Тернер, Треногой?...
— Нет...
— А это ты. Вот это смазанное пятно...
Мне кажется... А, нет, это Эмметт.
— А вот этой я вообще не помню... — Нет?..
Ты учишь Вирджинию молиться...
Ты тогда ходила в епископальную церковь.
Это было недолго.
— Девять лет...
А ты пришла раза два.
— Разве? По моему, я приходила каждое воскресенье...
— Ну да, конечно...
— Сколько их?.. — Не знаю... Миллион...
— А это ещё что? — Ну... Дети тебя связали, похоже...
— Да, наши игры иногда выходили из-под контроля...
— Есть ещё один, где тебя к дереву у домика привязывают... Которое упало в прошлом году.
— При твоём полном попустительстве? — Конечно... Это же игра.
Я готовлю ещё одну книгу... Скоро.
Это будет собранием моих старых работ, более разнообразной тематики.
Это не значит, что я недовольна "Ближайшими родственниками",
просто есть и другие, более нежные, дорогие мне снимки,
которые не публиковались раньше.
Может на самом деле не стоит делать эту книгу, а дать им сделать...
Потому что это на самом деле их наследие, их работа...
— Ахасса хочет устроит передвижную выставку фотографий семьи,
а эти фотографии всегда провоцируют вопросы,
в этом и есть их главное достоинство...
Но на все эти вопросы мы уже отвечали столько раз, и всё снова...
От одной мысли об этом уже устаёшь.
— И ещё все очень любят интересоваться, "А кем он выросли?",
и снова приходится рассказывать,
как будто наша жизнь, наши решения, подвергаются какой-то оценке...
Типа, "Ну а каково детям после всего этого?"
— Вопросы возникают постоянно, без этого никогда не обходится...
Наивно было с моей стороны полагать иначе с самого начала.
— К тому же, мне кажется только сейчас ты по настоящему утверждаешься как художник,
у которого есть работы не только о семье,
и, наверно, не стоит снова начинать эту тему...
— Именно. Мне просто нужно идти и снимать дальше.
Пора начать заниматься искусством.
— Тебе же не кажется, что я своё отснимала?.. — Нет...
— Пятидесятидвухлетняя неудачница, отснимавшая своё...
8 декабря 2000 года
"Наш следующий сюжет необычен сам по себе,
и нашей бригаде удалось заснять большую его часть.
После напряжённой погони и перестрелки в лесах,
полицейские выносят тело подозреваемого.
Это случилось сегодня в округе Рокбридж,
по сообщениям полиции, всё началось с угона патрульного автомобиля,
когда сотрудники полиции пришли вручить ему ордер."
— Я была дома, когда позвонил шериф
и сказал, "На вашей земле беглый преступник, и вам нужно уходить из дома."
И как раз тогда мы и увидели как он подходит. Прямо к нам.
Мне кажется, он стрелял первым, так мне показалось.
По нему открыли ответный огонь и ранили в бедро.
Я думаю, он упал... Приставил пистолет к голове и застрелился.
Когда всё кончилось, место обмотали этой жёлтой лентой,
и я пошла туда и стала смотреть,
на земле были следы, где он лежал несколько минут, пока его не унесли...
И там где лежала его голова была маленькая лужица крови,
странно, она была очень тёмная, почти как шоколад.
И я погрузила в неё палец,
как будто она, не знаю, зачаровала меня,
и она стала уменьшаться, она начала постепенно впитываться в землю.
Это было удивительно, я отшатнулась,
когда увидела как земля словно делает глоток этой крови...
Я продолжала приходить туда ещё какое-то время,
как бы приводила в порядок место его смерти... и снимала.
И с этого начался совсем новый проект.
Смерть преступника оказала сильнейшее влияние
на моё восприятие земли, природы.
Я стала спрашивать себя,
а что происходит с землёй, на которой умирает огромное количество людей?
Место сражения Гражданской войны Колд Харбор, Вирджиния
Земле всё равно, где умер человек,
её забота — убрать всё лишнее и обновиться.
Только художник, который приходит потом, и пишет, рисует, снимает,
делает эту землю местом силы и создаёт память о смерти.
Потому что земля не может помнить сама, а художник может.
Когда я делаю эти снимки,
я покрываю стеклянную пластинку раствором коллодия,
который напоминает сироп...
Любопытно, что коллодий использовали во времена гражданской войны,
как кровоостанавливающее средство.
Мокрый коллодий это очень завораживающий процесс,
очень созерцательный, погруженный в себя.
В нём заключено ощущение весомости происходящего.
Я обожаю коллодийные снимки.
Они очень своеобразные. Никакими другими средствами так не снимешь.
Все эти маленькие изъяны, пылинки на стекле, видите...
Они все проявятся на снимке, что мне и нравится.
Это элемент случайности...
Все мои ошибки, они в результате оказываются к месту...
Этот же процесс использовал Брэди во время войны,
и Фентон, и Гарднер...
У них были допотопные передвижные лаборатории,
помощники, повозки, запряжённые мулами,
и они получали такие качественные негативы...
Ведь изъянов очень трудно избежать, вот посмотрите...
Вот эти разводы, здесь...
Мне они нравятся...
Но в работах фотографов 1800-х вы никогда их не увидите.
Все их снимки идеальны.
Я боюсь, что когда-нибудь отработаю эту технику до совершенства.
Я выезжаю со своей передвижной тёмной комнатой в машине на природу,
и всё, что только может пойти не так, обязательно идёт не так...
Затемнение падает как карточный домик на все мои растворы,
а негативы выходят с какими-то прекрасными странностями...
В тот момент когда я покрываю пластинку,
мимо проезжают трактора, поднимая тучу пыли,
а получается отличный снимок.
Должна признать, меня иногда расстраивает то,
что многие мои работы зависят от технических ошибок.
Я не специально обрабатываю негативы таким образом,
но я и не выбрасываю их как брак.
В прошлом, я не раз делала снимки,
которые были волшебным образом трансформированы чьей-то рукой,
не моей собственной,
и они этого становились лучше.
Мне нравятся эти посторонние вмешательства.
Пруст писал как-то,
что для работы он молил об "ангеле определённости".
Я же молю ангела неопределённости снизойти на мою пластинку.
— Посмотрите, как спешит!..
Что у неё в зубах?
— Ларри, это цыплёнок!.. — О, нет...
— Она ужасно горда собой...
Стервятники уже здесь...
И на них будет охотиться!..
Мог бы получиться отличный снимок...
— Ну сними... — Они не будут стоять на месте...
Вот молодчина!
Так мы и проводим дни...
Правда, если бы мы вели дневник каждой минуты наших дней...
Так, начнём: три часа возились с собаками,
два с половиной — смотрели в окно...
Если разложить по минутам, то всё так и будет...
Часами можем вот так смотреть, если посчитать...
Как тут устоять?
— Она действительно прекрасна...
Только посмотрите...
Она была гончей, грейхаундом,
это второе по скорости животное в мире,
и эта кость поддерживала её...
Даже со сломанной ногой она просто летала.
Здесь остался коготь...
Маленькие фаланги...
Эта нога когда-то носилась по ферме со скоростью молнии.
Здесь остался крошечный клочок шерсти, я хочу чтобы он получился...
И ещё немного праха не помешает.
Вот так.
Этот проект зародился когда умерла моя собака Ева,
и я не смогла найти в себе сил расстаться с её телом так сразу.
Потому что в её теле всё ещё была её сущность,
в нём была душа.
Наверно я хотела понять,
сколько времени её душа будет продолжать жить...
Восемнадцать месяцев разложения...
Это было так неожиданно...
Этот маленький коготок
несёт в себе такой мощный эмоциональный заряд...
Она была большой собакой, и остался лишь маленький коготь,
но и его достаточно, чтобы моё сердце начало биться чаще.
Этот интерес к смерти...
Наверное, он наследственный, потому что мой отец был ей зачарован.
Он очень долго занимался этой темой,
темой иконографии смерти,
как в разных культурах, с доисторических времён, представляли себе смерть.
Он изучал всё, от наскальных рисунков, до средневековых надгробий,
"Урока анатомии" Рембрандта...
Мы с этим выросли, смерть всегда была где-то рядом, в доме...
Боксервуд гарденс, дом, где прошло детство Салли
Вы здесь. А в это время...
— Только посмотрите, как оно выросло!..
Просто чудовищное... Как будто из Бленэм гарденс...
Папа посадил всё это когда я была ещё совсем маленькая,
все деревья на этой территории, они были маленькие, просто саженцы.
Среди них были редкие сорта,
он выписывал их, не знаю, из Гонконга, и они были просто крошечные.
А теперь, посмотрите...
Он был бы в восторге если бы увидел.
— Коробка с моими прекрасными шедеврами нашлась?
— Давай, смелая женщина!..
— О, Халифа! Мой первый арабский скакун!
Карен Бейли, друг семьи
Так я представляю себе рай, по сей день...
Ух ты! 1963-й...
— Неплохо!.. — Тебе нравилось работать цветом...
— Как трогательно... — Очень.
Ты была светом его очей...
— Твои внутренности, папа.
Призрак мёртвого.
— Хмм... — А это какой-то луч рентгена, что ли...
Твои внутренности, папа...
Очень странно.
Даже страшновато находить такие вещи...
Но ведь правда,
он был одним из самых сложных в общении людей?
— Отчасти...
— Необычный он был... — Невероятный...
— Очень пытливый ум...
Он редко афишировал свою образованность и разносторонность...
— Будет тебе о чём вспомнить.
— Надо сказать, он нас здорово пугал,
отчасти потому что в 50-е так было, знаете, не доставайте папочку, и всё такое...
Но и из-за его характера тоже.
Хантер Моринг, друг семьи
У него была какая-то странная аура, до самого дня его смерти.
Я помню, когда он болел и не выходил из кабинета,
я всё утро набиралась смелости пойти к нему и сказать что люблю его.
И вот я подошла к нему тихо-тихо, и сказала "Папа"...
Он встрепенулся, "Что?",
и я сказала, "Я люблю тебя"...
А он ответил: "Ну хватит, хватит..."
Полно тебе, дорогая!..
В общем, это был важный момент наших отношений,
ты знаешь, что я умираю, и я знаю, что я умираю,
и нужно сказать что-то важное, а получается "Ну хватит, хватит..."
"Ты справишься, дорогая!"
Вот ведь!..
Но я сказала, видит бог, я правда сказала это!..
"Я люблю тебя, папа!"
Одно дело когда ты рассматриваешь телесное разложение
на примере тела собаки,
но мне казалось, что важно также изучить вопрос и с людьми.
Потому что иначе у меня вряд ли получилось бы
дать людям достаточный эмоциональный толчок для размышлений.
Полигон для занятий судебно-медицинской экспертизы Университета Теннесси
Я получила доступ к полигону судмедэкспертов,
где изучают трупы чтобы лучше понять процесс разложения.
Эти тела просто оставляют там разлагаться, под открытым небом.
— Мне очень нравится мумифицированная кожа, она потрясающая...
Доктор Ричард Джентц, эксперт-антрополог
Как будто ткань, или вода...
Кажется такой органичной, такой живой.
Все эти складки, переходы,
она как живая...
Ещё один маленький...
Они кажутся маленькими.
А вот прекрасный цвет,
посмотрите какой сверкающий оранжевый!..
Великолепно!
Такой неожиданный цвет!
— А вот, как можно заметить, довольно свежий...
— Похоже, молодой...
Прекрасные волосы.
Мне кажется, эти снимки тел станут центральной точкой этой серии о смерти.
Они как бы подводят черту под всем этим исследованием.
Это было исследование с двух сторон,
что происходит с ландшафтом, когда туда и приходит смерть,
и что происходит с тем, кто там умирает.
Сложно осознать, что после смерти тебя уже не существует.
Твоё тело — лишь сосуд,
содержащий твою настоящую сущность,
и после смерти остаётся лишь он, бессмысленный.
Мне кажется люди, которые оставляют все эти посмертные требования,
типа отправьте меня плыть по Гангу, или залейте в пластик на заводе в Мичигане...
По-моему, это довольно глупо.
Они просто отказываются признать, что в конце концов утратили контроль.
Что они больше не имеют никакого влияния на мир.
А мне всё равно, что со мной сделают.
Оставьте меня ястребам и лисам.
Я хочу стать удобрением для дерева пекана.
Меня не так много, но поддержать какой-нибудь процесс хватит.
— Смотри, седой волос. — А, ну тебя...
Для старичка у тебя волосы ещё ничего...
— И на том спасибо.
— Я почти заснул! — Ты всегда засыпаешь...
— Такое солнце...
— И кто-то ерошит твои волосы, так приятно...
Эти фотографии о смерти поднимают серьёзные вопросы,
и многих они могут расстроить.
Меня уже не так удивит такая реакция,
как удивила реакция на фотографии детей.
Думаю, всё будет зависеть от манеры подачи,
если я сделаю это с достоинством,
как подобает важному интеллектуальному и творческому изложению,
люди это поймут.
Это моя творческая рефлексия, размышление.
Мне кажется, смерть для меня более естественна и не так страшна,
как для большинства людей.
Отчасти из-за болезни Ларри,
которая в очередной раз напомнила нашей семье о смертности.
Но ещё и потому, что я видела, как умирал отец.
И он встретил смерть бесстрашно...
Это произвело глубокое впечатление.
Мы все были вместе...
И за месяц до этого он знал, что умрёт,
и он вёл себя совершенно обыденно, спокойно,
в нём не было страха.
Мне очень это запомнилось.
Его бесстрашие было
совершенно непоколебимо.
В моих глазах.
Осень 2002
На сентябрь 2003 в галерее Пэйс в Нью-Йорке
была запланирована большая выставка фотографий Салли о смерти.
Этот проект, фотографии о смерти, получается весьма интересным...
Он обретает реальный вес, разрастается,
я вижу как он превращается в нечто с большим потенциалом.
Мне нужно только понять, как его завершить...
Мне кажется, было бы ошибочно подходить к теме смерти,
показывая её как финальную точку.
Мне нужно найти некую позитивную, жизнеутверждающую ноту для завершения,
и я пока не совсем понимаю, какую.
— Эмметт, не пугай их!
Держи вот так! Вот!..
Вот как держат кур!..
— У тебя такие глубокие глазницы!..
— Потому что вот в эту меня ударили ногой...
— Давай не будем об этом.
— Ты был настоящим испытанием для матери... — Знаю, знаю...
Отведи голову назад... Слушай меня.
Я делаю эти снимки детей...
Фокусируюсь так чтобы их лица были очень крупно.
— Подвинься ближе.
— Если я опущу лицо, получится не то.
— В каком смысле? — Ну, сейчас солнце отбрасывает тень мне на лицо...
— Да, правда!..
Довольно редко получается провести какое-то время,
полтора-два часа, с каждым из детей по отдельности,
чтобы ничто не мешало.
И это так естественно, снова работать с ними.
— Немного подвинься...
Налево, наверно... Немного поверни голову...
Прекрасно.
Почти всё готово.
Ты готова? Выдержка будет где-то три минуты...
Минимум три.
— Ладно.
— Ты же можешь выглядеть мило три минуты подряд?
— А как ты думаешь?
— Готова? Открывай глаза.
Милое, спокойное, безмятежное, доброе выражение лица.
И немного загадочное.
Один... Два... Три.
В этих портретах есть что-то реальное, весомое, и в то же время неуловимое.
Больше всего меня поражает как они похожи,
как схожи черты их лиц.
Их лица исполнены такой надежды и спокойствия...
Они так полны жизни...
Возможно, они могут стать достойным завершением цикла о смерти.
Как напоминание о необходимости ценить живых,
принимать жизнь во всём её многообразии,
и принимать тех, кого любишь, пока они с тобой.
— Есть.
— Извини, я моргнула. — Ничего страшного.
— Можно было моргать? — Да. На трёх минутах заметно не будет.
— Почему же ты мне не говорила?
— Ну я и не говорила, что моргать нельзя... — Отлично...
Я очень взволнована предстоящей выставкой.
Важно сделать выставку в Нью-Йорке,
особенно в свете событий с башнями Торгового центра,
и всех вопросов с поисками тел погибших, возникших после этого.
Это выставка о чём-то очень важном,
она провоцирует, в ней есть скрытый смысл.
Выставка построена как повествование,
как последовательное обсуждение смерти, разложения,
изменение состояния местности от контакта со смертью,
а в центре зала, в окружении этих мрачных снимков,
будет стол с портретами.
Словно парящими...
В идеале, я бы хотела, чтобы люди уходили с ощущением подъёма,
с ощущением надежды.
Чтобы эти живые лица были их последним впечатлением
от выставки о смерти.
Понимаете, я совершенно не уверена, что меня поймут зрители.
Люди могут просто придти, почесать затылок и сказать "Что всё это значит?!"
За четыре месяца до открытия, галерея Пэйс решила отменить выставку.
— Меня просто раскатали!..
Не знаю даже что сказать!..
Я просто уронила голову на стол...
И просто зарыдала.
Меня трясёт... Не знаю что делать.
Похоже, они просто поняли, что на этом не заработать.
Я то знала об этом с того момента как сделала первый снимок.
Но это...
Это была важная выставка...
Но они решили, что им это не продать,
и решили не связываться.
Да, пора собирать манатки...
Никому я не нужна! Я брошенный ребёнок!..
Как глупо, как унизительно...
Мать их!
Теряешь уверенность в себе...
Может это только мне кажется важным?..
Может это важно, но никому не интересно?..
А может никому и не стоит это видеть?..
Может, это четыре года, потерянных зря, не знаю...
Господи!..
Весь день так и буду реветь...
— На самом деле, Питер МакГилл, директор галереи Пэйс, всегда боялся моих работ.
Я приходила к нему с семейными фото, помнишь...
Я выбрала лучшие,
"Последнее ню Эмметта", "Укус Джесси",
выбрала из огромной коробки...
А он не хотел с ними связываться, пока продажи не стали расти...
И тогда он перестал их бояться.
Галерейный мир очень непостоянен.
Никто там долго не бывает центром внимания, всё постоянно меняется.
Наверно, я теперь уже "лежалый товар".
Октябрь 2003
— Тумана нет... — Да, расчистилось.
— Привет, крошка!
— Тебе ещё нужен "волво"? У тебя есть пикап... — Да.
— Зачем? — Ну, это хорошая машина...
Меня заботит вопрос страховки...
Во сколько это выльется...
Потому что теперь у меня есть интернет,
расходы возросли...
— А как дела с искусством? — Да никак.
— Да ладно!..
Всё к чёрту и займусь лошадьми.
В лошадях гораздо больше смысла.
— Следующая выставка... — А, не знаю...
Ко мне!
Я бы с удовольствием выставилась в музее.
Скорее всего, там этим работам и место.
Возьмёт меня музей или нет, вот в чём вопрос.
Это не такая простая выставка,
а у музеев денег немного, им нужен спонсор.
Возможно, мне придётся смириться с тем фактом,
что эти работы никогда не выставятся.
Чтож, если так...
Я ведь занимаюсь этим, потому что чувствую, что должна.
По-моему, "То, что останется" — весьма сложный цикл работ.
Он задаёт серьёзные вопросы, в ответах на которые многие просто не заинтересованы.
У американцев странное отношение к смерти.
Они думают что она отвратительна и ужасна,
им страшно и они хотят убрать всё это с глаз как можно дальше.
Спрячьте в хоспис, закройте гроб.
Они не хотят признавать это органичной частью жизни.
— Конечно, я расстроена отказом Пэйс,
но ведь надо продолжать всё равно.
Как птица, налетевшая на оконное стекло, поначалу...
А потом, просто...
Встаёшь, собираешься, отряхиваешься...
Смотришь, не сломал ли чего, и снова берёшься за дело.
Шесть месяцев спустя
— Я нашла просто прекрасное место для выставки,
лучше просто не придумаешь, оно словно создано для таких работ.
И это большой национальный музей, Коркоран в Вашингтоне.
Уверена, попечительский совет было нелегко уговорить,
и спонсоров не будет...
Кто захочет спонсировать выставку о смерти?
Сам Мрачный жнец?
Лишь одно не очень хорошо —
всем нужна выставка в Нью-Йорке, это центр вселенной искусства.
Конечно, я по прежнему расстроена,
мои надежды были обмануты, но всё оказалось к лучшему.
Но место мне подходит, ведь я южанка,
а это один из преимущественно "южных" музеев,
и, что важно, мои друзья здесь в Лексингтоне,
которых я знаю всю жизнь, тоже смогут придти.
А на выставку в Нью-Йорке не смогли бы.
Вашингтон, округ Колумбия
— Прекрасная выставка! — Спасибо!
— Как вам тут? — Шутите, просто замечательно!..
Для меня, эта выставка — настоящая кульминация моей карьеры.
Может, конечно, потом будет ещё что-то,
столь же законченное и безупречно организованное как эта выставка, но...
...Если у меня не будет больше ни одной выставки, — меня это устроит.
Для меня это было настолько важно.
Салли Манн поднимает тему смерти
Фотоисследование смерти
Новые работы Салли Манн: Смерть следует за ними
Западающие в душу снимки, зачастую лишённые жизни
В конце проекта я не чувствую облегчения или расслабления,
которое, как все думают, должно наступать,
совсем наоборот, я невероятно обеспокоена
и обессилена, что самое странное.
И кажется, что снимать снова просто невозможно.
Но, как писал Хэмингуэй в "Празднике, который всегда с тобой",
когда ты в тупике и не знаешь с чего начать,
напиши одно предложение, в котором ты точно уверен.
И то же самое с фотографией.
Нужно просто настроить камеру и сделать один снимок.
Неважно, что ты снимешь.
В последнее время я работала над серией крупноплановых автопортретов.
Ничего определённого, я даже толком не знаю зачем они мне...
Наверно, стоило бы знать... Наверно, просто потому что могу...
...И потому что когда мне некому позировать — всегда есть я.
Я всегда в движении, всегда чем-то занята...
Не часто бывает, чтобы я просто так лежала совершенно спокойно.
А именно это и надо делать, шесть минут подряд.
Для людей моего склада характера это полезно,
заставлять себя стоять смирно.
Когда делаешь автопортрет, погружаешься в особое состояние,
почти теряешь ощущение себя.
Ты стараешься не моргать, поэтому перед глазами начинает всё плыть,
как обычно говорят, время словно замедляется...
Сознание выносит частички твоего прошлого, настоящего,
и они все вьются перед тобой, сплетаясь в причудливое полотно,
выцветшее в нескольких местах.
Режиссёр Стивен Кантор
Монтажер Пакс Вассерманн
Оператор Пол Докучитц
Продюсеры: Стивен Кантор, Даниэл Лейкинд, Пакс Вассерманн, Мэнди Стайн
Исполнительный продюсер Сьюзан Джордес
Композиторы: Билли Коте, Мэри Лорсон
русский текст: Александр Мамонтов alex@mamontoff.ru
Коммерческое использование данных субтитров без разрешения автора запрещено.