(голос за кадром) Ладно, хорошо, ''Я не вчера родилась, дорогуша''.
Я не вчера родилась, дорогуша.
''Я все знаю о мехе и крови''.
Я все знаю о мехе и крови.
- ''Где это было?'' - Где это было? На заднем сиденье?
- Где это было? - Ну правда, вечеринка!
(за кадром) Так, давайте снова. ''Ну правда, вечеринка. Он тебя связал?''
- Ну правда, вечеринка. Он тебя связал? - ''Или ты сама нагнулась...''
Или ты сама нагнулась и предоставила действовать природе?
''Или ты сама нагнулась и предоставила действовать природе?''
Или ты сама нагнулась и предоставила действовать природе?
''Это был парень из дорожной бригады или тот мужчина с монтировкой?''
Это был парень из дорожной бригады или тот мужчина с монтировкой?
Нет, немного более сердито. ''Это был парень из дорожной бригады?''
Был это парень из дорожной бригады или тот мужчина с монтировкой?
- Отлично. Стоп. - Снято.
Посадка закончена!
Виннипег.
- Снежный Виннипег, город лунатиков.
Мой дом на целую жизнь.
Целую жизнь.
Я должен уйти отсюда.
Я должен уйти отсюда сейчас же.
Но как уйти из этого города?
Как проснуться, чтобы свершить это пугающее меня дело,
как найти выход?
Самое большое городское депо в мире.
Артерии. Железные вены.
Способы выйти.
Сонный поезд.
Укачивание, дрема.
Сонное укачивание, прочь из лона города.
Прочь из лона, очерченного Вилами
Красной и Ассинибойна.
Вилы,
Ассинибойн и Красная.
Реки, заставляющие охотников и добычу ходить по берегу одними и теми же тропами.
Вилы, лоно.
- Вот почему мы здесь, именно здесь.
В центре континента,
в самом сердце континента.
Охотничье лоно. Шерстяное лоно. Лоно моей матери.
Артерии. Вилы под Вилами.
В старой индейской сказке есть подземные вилы —
слияние двух тайных рек, точно под Ассинибойном и Красной,
двойное слияние рек, обладающее сверхъестественной мощью.
Животные, охотники, корабли, вода и рельсы -
вот почему мы здесь.
Поезд отходит. Поезд отходит.
А что, если я уже покинул город десятилетия назад?
Что, если? Что, если?
Виннипег... всегда зима.
Всегда зима.
Всегда сонный.
Рельсы поезда и трамвая пересекаются
и сами по очереди пересекают улицы и переулки,
и всё под тонкими слоями времени, асфальта и снега.
- Все ли еще здесь эти артерии?
Или их закапывают каждую ночь и откапывают обратно каждое утро?
Мы, виннипегцы, так одурманены ностальгией,
что никогда полностью ни в чем не уверены.
Я никогда не знаю ни о чем наверняка,
кроме того, что, после всех стараний и запоротых попыток
в этот раз я уеду насовсем... снова!
В первые годы Виннипега Канадская Тихоокеанская Дорога
устраивала ежегодную охоту за сокровищами.
В этом состязании наши граждане должны были весь день
прочесывать улицы и окрестности Виннипега.
Главным призом был билет в один конец на ближайший поезд из города.
Предполагалось, что если кто-то провел весь день,
пристально рассматривая родной город, то он уж никогда не захочет уехать.
Что настоящее сокровище все время здесь.
И знаете что? Ни один победитель ни разу не сел на поезд и не уехал.
Ни один за сто лет.
А мне не нужна охота за сокровищами. У меня есть билет.
Я просто еду себе через город,
через всё, что я видел и где жил...
все, что я любил и позабыл.
Через хмурый мохнатый мороз вон за пределы города,
Я еду прочь отсюда...
Прочь из самого сердца континента,
шерстяного, мохнатого, морозного лона.
Вилы, животные, охотники, корабли, поезда и мама.
Вот почему мы здесь.
Вот почему мы остались. Вот почему я уезжаю.
Это то, что поможет мне выбраться отсюда.
Вилы, лоно, мех.
Иногда мама появляется в поезде, чтобы проверить пассажиров.
Моя мама...
сильная, как все поезда Манитобы.
вечная, как зима, древняя, как бизон,
сверхъестественная, как сами Вилы.
Ее лоно — магнитный полюс,
направление, с которого я давно не могу свернуть.
Наверно, именно сон держит здесь виннипегцев.
Если бы только я мог не спать, мог обращать внимание на то, куда я иду, где был,
и мог выбраться отсюда.
Не спи. Не спи. Не спи.
Мы спим, в то время как идем,
и идем, в то время как спим.
В Виннипеге в десять раз больше лунатиков чем в любом другом городе мира.
И потому, что нам снится то, куда мы идем и мы идем туда, где спим,
мы всегда потеряны...
одурманены.
Виннипегец, спящий на ходу — гражданин ночи -
виннипегской ночи.
Почему так?
Почему мы такие сонные?
Почему не можем просто раскрыть глаза?
Дело в мистических Вилах двойной реки?
В биомагнетическом влиянии нашего бизона?
В мощи северного сияния? Не знаем.
Мы спим.
И ходим во сне.
Ходим во сне.
Появляемся в старых проемах дверей,
старых домов — наших старых домов, домов наших любимых —
и по гражданскому кодексу нам дозволяется носить ключи от старой сонной жилплощади,
от этих старых, сонных адресов.
А те, кто живет в старых домах
должен давать приют заблудившемуся лунатику,
и позволять ему остаться, пока он не проснулся.
В Виннипеге это закон.
Эти старые сонные адреса.
Ключи... ключи.
Дом.
В отличие от других лунатиков, которые носят огромные связки ключей,
ключей ко всем своим адресам,
я все время держу при себе один-единственный ключ,
ключ к дому 800 по улице Эллис.
Дом.
Сны...
сновидения...
Каждую ночь мне снится один и тот же радостный сон,
будто я снова в доме моего детства.
Это был самый большой дом в округе, и самый странный.
Я гордился его странностью, но и стыдился тоже,
в зависимости от того, кто видел, как я вхожу в дверь,
потому что на самом деле в нем пряталось три помещения —
самое стыдное — салон красоты мамы и тети Лил...
семь комнат на заднем дворе для тети и бабушки...
и большая гроздь спален детей бэби-бума наверху
для мамы, папы, братьев и сестры —
Росса, Кэма, Джанет и Тоби, нашей собачки,
нашей давно, давно, давно умершей чихуахуа.
Дом как большой куб.
Громада счастливого дома.
Я часто думал, как же на меня подействовало, что я рос в парикмахерской.
Устроенной моей матерью в 1940-м...
Мне нравились ее звуки, салон был водоворотом сплетен,
смеха, жужжания, звука ножниц,
грома подноса, упавшего на пол, дверных звонков, трезвонящего телефона.
Визга. Визга на фоне рева сушилок.
Воздух всегда был едким от лосьонов
или мутным от аэрозолей —
мутный, мутный, мутный, от лака для волос.
Шлемы. Шлемы.
Обрезание волос. Пытка волос.
Шлемы. Сушка волос. Шлемы.
Уничтожение волос.
Для уничтожения волосы спускают по мусоропроводу в подвал.
Вентиляция ведет наверх,
прямо в мою спальню, донося до меня каждое слово этих разговоров,
что поднимает во мне досаду на власть женщин.
В школе от меня воняло парикмахерской -
помадой для стариков, лосьонами для стариков.
Я пах мозольными пластырями и барбицидом,
песчаником и тальком, меховыми шубками и сумочками,
внутренностями сумочек,
запахами женского тщеславия и отчаяния.
От этого я вырос в того, кто я сейчас.
Я всегда буду любить этот салон.
Белый... квартирный... дом.
Не могу перестать мечтать о нем.
Он изменился, когда мы его продали.
И продолжает меняться в моих снах.
Новые формы - близкие, но нечеткие.
Все другие адреса, которые появились там, где должен был быть Эллис, 800...
меньше, дальше, темнее...
ниже, старше, больше...
но никогда не просто мой дом.
Дом. Дом.
Во сне так сладко вернуться домой, вернуться домой.
Однако пробуждение горько... горько... горько.
Горечь.
Горечь сладка как холод наших зим.
Мы самый холодный город в мире.
Что придает ему очарования в глазах правильных людей.
Легкие обильно наполняются свежим воздухом, который город
предоставляет всем желающим глотнуть его.
Счастье, слепящее счастье на улице
для каждого, кто надел рукавицы и обнимает его,
и сдавливает каждую снежинку от радости.
В 1906-м мы, виннипегцы, построили собственный хэппилэнд.
Наш собственный луна-парк, нашу собственную страну снов.
Вы, наверно, не знали, но в Вест-Энде между улицами Обри и Доминьон,
между Портаж авеню и Ассинибойном,
растянулась огромная игровая площадка, кишащая диковинами.
Продуваемые ветрами американские горки
и чертовы колеса, окутанные морозом половину года,
хэппилэнд для нас, холодных виннипегцев.
Хэппилэнд... держит нас счастливыми.
Весь сон, весь сон.
Мне нужно проснуться, как-то не закрывать глаза.
Мне нужно выбраться отсюда. Мне нужно выбраться отсюда.
А что, если?
Что, если я сниму фильм об исходе?
Пришло время крайних мер.
Мне нужно сделать свой Хэппилэнд, на Эллис, 800.
В честь того, что могло бы быть 65-летней годовщиной свадьбы родителей,
я сниму на месяц дом, в котором вырос.
Причина всего, как обычно, мать.
Страстно желает она погрузиться в прошлое своего дома.
Я нанимаю оборудование. Налоговые льготы. Я делаю кино.
Только здесь могу я как следует воссоздать исконные серии
из истории моей семьи.
Только здесь могу я выделить сущность
того, что, изменяясь, держит меня в Виннипеге.
И, возможно, когда в своем фильме я её выделю,
я смогу освободиться от отвратительной власти семьи и города
и уйти раз и навсегда.
Я все не только снимаю, но и мелочно заношу в журнал,
это странное погружение в глубь времени.
Примерно 1963-й, время, в котором, скорее всего, и скрыт
ключ ко всем воспоминаниям и чувствам, лишающим меня воли по сей день.
В моей старой комнате мама расставляет все так, как было раньше.
Старый черно-белый телевизор в одном углу,
горшок, мягкий диван, удобное кресло.
Месяц я буду спать на своей старой кровати,
буквы Y-U-G все еще криво вырезаны на этой двери,
чтобы Санта знал, что я здесь.
Все так же, как в детстве.
Отец не попал в рамки эксперимента.
Я решил вывести его из формулы.
Мать ужасно по нему скучает, с тех пор как он умер 30 лет назад,
и настаивает на его исключении.
Мы пришли к компромиссу и делаем вид,
что его эксгумировали и перезахоронили в гостиной,
под курганом, скрытым ковром.
Кажется, это ее подкупило - по крайней мере, пока.
Для восстановления своего окружения я нанял актеров играть братьев и сестру.
Найти их было нетрудно.
Вообще-то я могу удовлетвориться и не самым большим сходством
с древними оригиналами.
Моя сестра Джанет, в 1967-м взявшая золото на панамериканских играх,
а теперь входит в Спортивный Зал Славы Манитобы.
Мой брат Кэмерон, умерший в 1963-м в 16 лет.
Мой брат Росс, вечная большая шишка в кампусе.
Мой пес Тоби – проживший до 11, никогда дрессировке не поддававшийся -
его играет Спэнки, собака моей девушки.
Актеры играют всех, кроме мамы.
В последний момент женщина, сдающая дом,
решила, что не хочет уходить.
Она кладет понемногу увлажнителя на всякие вещи
(мать) ...все наши старые вещи...
Кажется, эксперимент проходит хорошо.
За первые несколько часов сделаем что-нибудь полегче, и все -
актеры, мать, странная женщина, которая не хочет покидать свой дом -
уютно устроились вокруг телевизора
и смотрят единственную теледраму, произведенную в Виннипеге.
Не пытайся умаслить меня.
Это все слова. Слова. Слова. Все, что ты умеешь – это слова.
Сейчас я в самом деле сделаю это!
Это ежедневная теледрама под названием «Человек на карнизе»,
а моя мать исполняет в нем с 1956-го главную женскую роль.
Не думай, что они не знают, что ты трус и ребенок,
который всегда поступал по-своему.
Ты и так выглядишь вызывающе, выставляя меня напоказ
и заставляя грязь лизать перед всеми этими журналюгами внизу.
Каждый день в полдень.
Один и тот же сверхчувствительный парень понимает что-нибудь не так,
взбирается на оконный карниз и угрожает спрыгнуть.
- Я собираюсь прыгнуть. - И каждый день его мать появляется
в ближайшем окне и призывает вспомнить причины, чтобы жить.
Хоть ты так и не думаешь, ты никогда не разочаровывал меня.
Не заставляй меня делать это.
Боже, а когда ты был лучшим ребенком Гудзонова залива,
я так была горда, я даже еле дышала.
Этот костюмчик в клетку. И волосок к волоску.
Не пытайся умаслить меня!
- (рассказчик) К концу каждой серии... - (парень на карнизе) Я люблю тебя, мама.
...сына убеждают уйти в безопасное место.
Но на следующий день он снова снаружи.
(объявление) В следующей серии…
Самоубийство на углу Портаж и Главной!
Мать не пропустила ни дня за 50 лет шоу.
Как удивительно, что после полувека игры на ТВ
она сопротивляется играть саму себя
в моем захватывающем эксперименте,
который не только раскрывает семейные тайны,
но и создает новый жанр. - (человек) Шесть-альфа, с собой.
Можно мне сценарий? Ей было бы так намного лучше.
Она всегда упорно противоборствовала моим важнейшим идеям.
Просто чтобы показать мне, кто главный, она забудет роль или переставит согласные,
что угодно, лишь бы испортить дубль.
А, с машиной? Прошу прощения. Нет такой вещи, как авария!
- Ладно, попробуем еще раз. - Да, я тут просто немного налажала.
Я просто знаю, что она специально все усложняет.
Извини, я все дальше и дальше отхожу от роли.
Мы боремся за каждую сцену, но ее отказ делать всё так, как было на самом деле
становится уже, я думаю, фактом, важным для науки.
О многом говорит.
- Эээ, можно снова послушать? - Конечно. ''Никакой невинной...''
Это будет отличный месяц, месяц моего великого исхода.
Хорошо, и стоп!
Исключительный шанс этот месяц.
Кому еще удалось препарировать собственное детство?
Первая полная сцена – выпрямление ковра в зале,
то, что мы делали в каждый чертов день моего детства.
Невероятный источник всеобщего расстройства,
потому что коврик вообще не мог никогда распрямиться,
как бы его ни натягивали.
И мать всегда пилила нас со стороны.
Актеры играют слабо, плохо изображая расстройство,
поэтому вместо них расстраиваюсь с той стороны камеры я.
Вдохновенный Спэнки пытается помочь,
мешаясь под ногами, как всегда делал усопший, усопший Тоби.
Почти вся информация, полученная из этой реконструкции, бесполезна.
Но все же она работает. В данный момент мать.
Никогда не недооценивайте упорство виннипегской матери.
В 1957-м Виннипег был ввязан в скандал с вязом в Вулсли,
росшим в середине Вулсли Авеню.
Он был окружен бордюром и газончиком.
В «Хотите верьте, хотите нет» его называли самым маленьким парком в мире.
В 1957-м мэрия выписала бригаду, чтобы выкорчевать вяз.
В последующем противостоянии дюжина соседствующих старушек
окружила дерево, взявшись за руки, чтобы отразить пилы бригады.
- Вскоре прибыла полиция,
С «воронками» и всем таким для старушек.
Собралась толпа. ''Если они хотят спилить это дерево'', – сказала одна старушка,
''им придется сначала спилить нас''.
В конце концов дело решилось миром,
Когда новый мэр Стивен Джуба,
остановил свой Кадиллак и отослал рабочих домой.
- На этой же неделе вандалы,
очевидно, работающие на мэрию, взорвали дерево динамитом.
А что, если? Что, если бы мэрия иногда прислушивалась к народу?
1919.
Вернувшиеся солдаты и полиция справа.
Наши рабочие слева.
Прекраснейший момент славы Во всей драме нашего города,
Всеобщая Стачка 1919-го.
Стычка с демонстрантами,
большая демонстрация выплескивается со всех сторон, встречаясь в центре.
Встречаясь где? В тот день
перед школой Св. Марии для девочек.
Школа Св. Марии для девочек,
где дрожащие принцессы среднего класса
трепетали от страха их отцов перед рабочими -
страха, что им когда-нибудь придется платить по справедливости.
Но рабочим нельзя помешать. Ни полицейские дубинки,
ни богатство буржуазии не могут остановить их приговор.
Газеты изобразили рабочих большевистскими насильниками,
возбуждая в обеспокоенных отцах девочек дрожь паранойи
и заставляя монахинь, вечно одурманенных монахинь,
тупых, как их индюки, раздуваться от всепожирающей паники.
Виннипег был горном континентального рабочего движения.
Смелые люди, делавшие, что должно,
научившие новое поколение отбрасывать девчачий страх неизбежного.
Рабочие. Рабочая вечерняя школа -
и даже некоторые самые ярые ученики спят на ходу
прямо на баррикадах, чтобы повстречаться с новыми учителями.
Чего они хотят, они не знают, но свое получат,
и наш город будет на передовой движения за права рабочих
с этого времени.
Вы можете почувствовать этот дух,
когда бы ни шли мимо школы Св. Марии ночью.
Вы все еще можете увидеть хилый старый забор, занесенный снегом,
который когда-то тщился запереть этих героических большевиков без выхода.
Теперь только одинокий лунатик повторяет исторический путь
забастовщиков мимо школы.
Помнит ли он своей кровью давние дни этого волнения?
Или он просто очередной лунатик, трясущий ключами в кармане?
Едва ли его видит хоть кто-нибудь из Св. Марии.
Он невидим, как и я.
Может быть, это и есть я.
Самое близкое расстояние, на которое я подходил к школе Св. Марии...
Помню, как в три года я потерялся, отъехав от дома
на своем зеленом велосипедике
и остановился во дворе Св. Марии,
запретной для мальчиков территории.
Вскоре меня окружили заботливые школьницы, пристали ко мне,
держали за руку, прижимали к своим кофточкам и целовали,
устроив за меня состязание,
которое закончилось только с прибытием взрослой монахини.
Теперь мои встречи с ученицами этой закрытой школы
ограничены только наблюдениями в обеденное время.
Девушкам нравится курить в Мунсон-Парке через дорогу.
Плохие девушки -
нет ничего, что подливало бы больше масла в топку моей матушки!
Ну, плохие девушки – это уже у меня давно в прошлом, мама.
Пора возвращаться к работе,
снова к делу выпутывания меня из этого города.
Сцена, над которой я сейчас работаю, это воссоздание случая, когда
сестра сбила оленя, возвращаясь из Кеноры.
В то время я чувствовал, что мать приняла это близко к сердцу.
Мне нужно снова увидеть этот эпизод.
Была ли это вина сестры? Или матери?
...мотор!
Мама!
Я попала в аварию!
В аварию? На машине?
- Я наехала на оленя. - Олень, на шоссе?
Я не знаю, что такое авария!
- Что ты там делала? - Я же говорила, вечеринка дорожной бригады.
В лесу, где тебя поджидали парни?
- Ладно-ладно. - Олень не умер.
А я там стояла и плакала, пока не остановился водитель.
- И чего ему надо было? - Он мне помог, мама.
У него была монтировка, и он избавил оленя от страданий.
Да правда! Посмотри на машину.
Ну, что теперь скажешь?
Олений мех, и кровь, и зазубрина, все как я сказала.
Я не вчера родилась, дорогуша.
Где это было? На заднем сиденье?
- Где это было? - Ну правда, вечеринка!
Он тебя связал, или ты сама нагнулась и предоставила действовать природе?
Мать. Она знает, о чем говорят знаки,
эти мягкие замены темных желаний.
Кто это был?
Это был парень из дорожной бригады или тот мужчина с монтировкой?
Мама, это какая-то чепуха. Ты с ума сошла!
Посмотрим, как я сошла с ума.
Знаю я, как это бывает.
Каждую ночь одно и то же.
Это сними, то надень, это вынь, делай то, делай се.
Не испытывая мое терпение.
Знаки, скрытые на ясном свету.
Невинная девушка не стоит после десяти с кровью на капоте.
- Это моя жизнь, а не твоя. - Ну, а кто дал тебе жизнь?
- Я тебя об этом не просила! - Я тоже!
И, честное слово, если б я могла обменять тебя
на кого-нибудь, кто может позаботиться о себе, я бы это сделала!
Хотела бы я, чтоб так было. Лучше бы мне быть сиротой!
Не испытывай меня! Я каждую ночь смотрю на таблетки.
Мне маленькой дозы хватит.
Это был мужчина с монтировкой.
Он увидел кровь, и мех, И так все и было!
Ничего не так. Тебя там не было.
Он тебе заплатил?
Нет! Ты думаешь, я кто?
Зачем были все эти слезы по оленю?
Только для того, чтоб привести тебя в настроение для этого самого.
Я никогда его не увижу!
Конечно, нет. У него заняло-то пять минут понять, кто ты такая.
Моя сестра сбила оленя.
Моя мать раскусывает эвфемизм, потому что это эвфемизм.
Все, что происходит в этом городе, эвфемизм.
Мама сразу поняла, что значат эти кровь и шкура,
И, так или иначе, она права.
Она может разглядеть нашу семью, наши тайны,
наши желания и наш стыд, так же просто, как прочесть газету.
Мама...
может быть, самая ясновидящая из всех виннипегцев.
Неважно, где я, я все время чувствую, как она смотрит на меня.
Когда иду во сне, я чувствую на плече ее руку,
ведущую меня в кровать.
Я думаю, неважно, спит она или нет, жива или мертва,
она всегда точно знает, что я делаю.
Виннипегцы всегда были искусны в чтении того, что под поверхностью,
и в скрытых глубинах их города.
Например, в 1930-х у нас был Пытливый Лу Профета.
Он был знаменит изгнанием духов из мебели.
Город однажды нанял его очистить
трамвай, который приводил пассажиров в дрожь.
Сэр Артур Конан Дойль всегда называл Виннипег
имеющим величайшие способности к ясновидению
городом среди всех, где он был, возможно, из-за лона,
меха, мороза и так далее,
но особенно из-за Вил и Вил под Вилами.
Индейцы знали, как читать то, что Конан Дойль
только чувствовал здесь, потому что веками зарывали мертвых
близко, как только возможно, к могучему слиянию наших четырех рек,
Красной и Ассинибойна, Красной и Ассинибойна.
В 1920-х Томас Гленденнинг Гамильтон,
известный виннипегский врач и политик,
проводил у себя спиритические сеансы, которые тщательно фиксировал
в надежде установить связь со своим мертвым сыном.
Эти ночные конфабуляции быстро скрутились
в вязкие и пушистые галлюцинации, которые вы видите,
изображения войны, постоянно ведущейся в этом городе
между двумя мирами, в котором виннипегцы живут сейчас,
и который они предполагают населить в будущем.
Самая интересная работа в области паранормального в Виннипеге
была проведена медиумом Гвинет Ллойд в 1939-м,
в тот же год, в котором она основала то, что стало впоследствии
Королевским Виннипегским Балетом.
Она провела множество громких сеансов,
в которых скорее вытанцовывала, чем проговаривала,
беспокойные сообщения обитателей другого мира.
Самую знаменитую из этих встреч она провела
в здании местного законодательного собрания,
которое также является крупнейшим в мире масонским храмом,
втайне построенном по древним оккультным чертежам
в 1922-м нашим премьером, Родмондом П. Роблином,
который, как и весь его кабинет, был масоном третьей степени.
Наверху купола греческий бог Гермес,
замаскированный под золотую молодежь с помощью охапки пшеницы.
Сонные виннипегцы никогда не подозревали об этой жуткой языческой мощи
и невероятном его присутствии здесь, в современной Северной Америке.
Той ночью за спиритическим столом сидели самые уважаемые отцы города,
в том числе неподкупный мэр Корниш
и... мадамы, или цеховые старосты
коллективов наших прославленных борделей,
женщины, уважаемые за политическую проницательность и большое влияние в обществе.
Бесчисленные улицы в центре города ныне названы великими их именами.
Январь, самый холодный и темный месяц.
Принести мне письмо...
Глухая зима, не видно конца.
Презервативы дошли.
Беспрезервативные месяцы в Виннипеге.
Пар замерзает перед лицом
и со звоном опадает перед ногами.
Человек и собака, мы идем по улицам...
собака ведет меня через время.
Даже люди, которые никогда не видали снега,
могут представить, на что это похоже - идти по нему.
Вы оставляете следы и вмятины.
Когда вы ступаете на выпавший снег, вы его припечатываете.
Вы припечатываете его к тротуару, и когда потом сдует весь рыхлый снег,
останется фотография с этого негатива.
Она оставит ваши отпечатки в виде рельефного изображения.
Я люблю думать о таких вещах, как снежные окаменелости.
Они не пролежат 600 миллионов лет. Они пролежат только несколько месяцев.
Но вы можете проследить по этим снежным останкам
свои собственные перемещения по улице за зиму.
Это как будто ходить зимой туда-сюда во времени.
Мы прокладываем великие белые дороги, строим снежные лабиринты,
путаницу эктоплазмы, определяющую наши жизненные пути.
У нас мало или совсем нет выбора, куда идти, где спать,
что чувствовать.
Город палимпсестов, пергаментов, пергаментов под пергаментами.
Как расшифровать знаки города?
Еще из здешнего гражданского кодекса -
нам нельзя стирать старых надписей, никаких.
Они хранятся, хранятся вечно
на старом кладбище надписей.
Глубоко в пластах Виннипега...
города, который всего на четыре года старше моей бабушки.
Временами такой молодой, временами совсем древний.
Пугающий. Пугающий – место, движущееся во времени.
Когда начинает падать снег, город остается без закона -
без закона, но в безопасности.
Вся разметка на улицах стерта снегом, и может произойти все, что угодно.
Большая игра машин в ляпки.
Светофор – это очень мило.
Половину времени не можешь даже посмотреть в ветровое стекло.
Знаешь, что можешь проскользить юзом на красный свет,
и полицейские на это посмотрят сквозь пальцы.
В Виннипеге нам гораздо интереснее пересекать город
только по задворкам.
В городе есть большая сеть таких неофициальных улиц,
целая решетка узких неизвестных боковых дорог,
которые прекрасны сами по себе.
Их нет даже на картах города, но местные их все знают
и пользуются чаще, чем законными дорогами.
Спор между двумя главными нашими таксопарками разрешился тем,
что одна компания получила право пользоваться основными улицами,
а другая должна брать и высаживать пассажиров только на задворках.
Настоящий Виннипег – в этих черных артериях,
где воспоминания оживают по-настоящему.
Решетка тайного города состоит из сети таких улочек,
лежащей поверх явной.
Улочки с устными названиями
лежат поверх улиц, названных в честь политиков и первооткрывателей.
Эти улочки незаконны, лучше о них не говорить - зазорно.
Их удел - задворки дома,
не подразумевающие приличной компании.
Это заросшие сорняком пейзажи постыдного запустения,
мусорные канавы.
Сюда мы выбрасываем то, чего больше не хотим знать,
и всё, в первую очередь особенность Виннипега -
матрасы с трупными пятнами -
быстро покрывается забвением нашего снега.
В переулках преобладают незнакомые частоты.
Кажется, что диспетчер говорит прямо с тобой.
Вести становится мягко, мягко, как на подушке,
белой взбитой подушке.
Была такая странная Лоретт -
улица-гермафродит.
Это наполовину обычная улица, наполовину задний проезд.
Никто не говорит о Лоретт.
Даже архитектура в Виннипеге печальна,
с запутанным понятием о себе.
Знаком этого является мост на Арлингтон Стрит,
огромный пролет из стальных балок,
перекрывающих растянувшееся городское депо,
где поезда в тумане стыкуются, коротко громыхают и с шумом расходятся.
Мост, изготовленный около 100 лет назад
лондонским заводом «Вулкан»,
сначала предназначался Египту, где должен был соединить берега Нила.
Однако ошибка в спецификациях привела к тому, что Нилу он не подошел
и был продан по дешевке скупому Виннипегу.
Мост не очень приспособился к своему вечно скованному морозом жилищу,
он часто впадает в спячку, и, наверно, ему снится
тот живой и веселый дом, где он должен был быть,
и он хлопает перекладинами.
Стоны, доносящиеся из депо по ночам,
подобны агонии колоссального артрита.
Так же, как мосту на Арлингтон Стрит снится Нил,
у нас есть другая сновидческая мечта, рукотворная деталь силуэта,
этот самозванец в нашем ландшафте - Мусорный Холм,
единственный холм в плоском, как стол, Виннипеге.
сделанный из полувека отбросов,
засеянный травой и заброшенный поколение назад.
Этот великий курган - вотчина детей на санках, -
видит свои грязные мусорные сны.
Нередко дети скользят с холма
и накалываются на ржавый рельс или старую радиаторную решетку,
вспучившуюся от мороза.
Мой Виннипег.
В конце 90-х началась ужасная цепная реакция архитектурных трагедий,
когда наш Титаник - универмаг Итонc на Портаж Авеню
наткнулся на болотный айсберг и затонул - банкротство.
Итонc когда-то владел городом, доходило до того, что свыше 65 центов
из каждого виннипегского доллара на покупки тратилось там.
Не будет преувеличением сказать, что он определял виннипегскую торговлю.
После банкротства наше гражданское правительство,
даже не пытаясь фантазировать на тему второй жизни старого магазина,
внезапно и непростительно разрушило его.
Разрушение – одна из немногих развивающихся отраслей нашего города.
Наутро было объявлено о постройке новой арены на месте старого Итонса.
Странно, после стольких лет сражений, сопротивлений, отказов
построить новый каток для НХЛ Джетс,
упустив команду в Финикс,
городской совет вдруг кинул виннипегцам эту новую ложь.
В результате построили новый чистенький экономный каточек для второй лиги,
по количеству мест не удовлетворяющий минимальным требованиям НХЛ,
никакое чудо не даст нам шанса снова играть там,
нелепая политиканская трагедия
под названием «пустой центр».
Я уверен, что еще накопится воспоминаний об этом «пустом центре»,
В нем нет ничего хорошего, кроме дешевой новизны.
С тех пор это бессмысленное новое здание стоит себе
на продуваемом углу в центре, как зомби в новом дешевом костюме,
его кирпичная одежда, подразумевается, есть дань памяти разбитому Итонсу,
но больше походит на оскорбление великого старого универмага,
и на оскорбление всех нас.
А вот теперь настоящая трагедия.
С тех пор, как мы вдруг оказались с двумя хоккейными площадками,
настоящая Виннипегская Арена, старая Виннипегская Арена,
самая прославленная, наполненная памятью и мифами веха истории нашего города,
была приговорена.
Приговорена! Фактически, разрушение уже началось.
50 лет этот храм хоккея подходил Виннипегу и его спорту
как череп подходит мозгам.
Это здание было и моим мужским началом,
и все, что было мужского в моем детстве, я получил здесь.
Я даже родился здесь... прямо в этой раздевалке.
Посмотрите.
Родился во время игры между Виинипег Марунс
и Трэйл Смок Итерс.
Меня укутали и взяли домой после игры
и принесли обратно через несколько дней чтобы я посмотрел свой первый полный матч.
Мой отец работал на Виннипег Марунс,
завоевавших в 1964-м Кубок Аллана,
чемпионов высшей лиги в дни Первых Шести.
А также на канадскую сборную,
когда Виннипег принял одну из волн страшного нашествия
революционной, безжалостной советской команды,
за годы до того, как высокомерная НХЛ
снизошла до проведения Суперсерии в 1972-м.
Вот мой билет на третью игру этой серии, 4-4,
игре скучной по сравнению с электрическими стычками,
обычно проходившими здесь, в мировой столице хоккея.
Лиге никогда не нравились мы, виннипегцы.
Они очистили нас от лучших игроков, когда мы вступили туда в 79-м.
Я вырос в раздевалке,
был вскормлен в комнатах для жен хоккеистов,
и часто был на подхвате, когда приезжали гостевые команды.
Первую суперзвезду я увидел в советском душе,
ослепленный Анатолием Фирсовым, когда он явился из пара,
весь обнаженный, кроме пены, покрывающей торс.
Решительно сраженный им,
я украл его знаменитый свитер №11,
принес домой и натянул на голое тело, чтобы втайне
сделать несколько эротических взмахов клюшкой,
а потом бросить в Вилы из страха, что КГБ обнаружит меня в нем.
Я чуть не упал в обморок от страха и от этой ткани под пальцами.
Когда не было игр, я ходил на арену ради странного удовольствия
опускать каждое из десяти тысяч сидений,
любоваться и поднимать обратно.
Моча, грудное молоко, пот -
святая троица ароматов храма хоккея.
Это запахи, которые будут обитать в священном месте вечно,
какое бы кощунство ни возвели здесь вместо него.
И, будьте уверены, это будет кощунство.
Когда сборная была распущена
росчерком бюрократического пера в 70-м, мой отец умер.
Ничего не оставалось делать, и он умер.
Хотел бы я сказать, что он сжег себя прямо на льду арены.
Это было бы великим деянием. Но все было гораздо тише.
Он затянулся сигаретным дымом и умер.
Ныне мое здание лежит в снегу, как разбитое сердце,
закрытое для почитателей.
Что, если бы Итонс не разрушили?
Что, если?
Однако одно странное сборище игроков 70-х, 80-х, 90-х и прочих
продолжает играть в старом здании, невзирая на первые удары гири.
Команда называется «Черные вторники»,
с явным презрением к октябрю 29-го, когда мир скатился в Депрессию.
Игроки – из старых «Джетс», «Марунз», или еще раньше -
«Уорриорз», «Викторияс»,
даже «Фальконз», которые выиграли первое канадское олимпийское золото
в Антверпене в 1920-м.
Сек Браун, признанный манитобским спортсменом столетия в 1970-м.
Олли Турнбулл. Бастер Торстенсон.
Кучерявый Джордж Камберс.
Улыбочка Дзама, названный так за множественные травмы головы,
которые сделали его счастливым навечно.
Другие великие ветераны - Болди Норткотт,
Фред Дансмор, величайший из «Марунз»
и лучший спортсмен в истории Манитобы.
Ребенком жил в трех разных местах, все на Минто Стрит.
Странно, и, возможно, доказывает что мистические совпадения
правят этим городом, что его будущая жена Маргарет ребенком
жила в тех же трех домах, задолго до того, как познакомилась с будущим мужем.
Билли Мосиенко, виннипегец,
сделавший самый быстрый хет-трик в истории НХЛ, 21 секунда,
и обладатель фантастического кегельбана в Северном Мэйне.
Из «Фальконз»: Конни Йохансон...
Фрэнки Фредриксон, самый лучший из них...
Хак Вудман.
По слухам, весь перезамотанный вратарь -
это покойный Терри Савчук, чемпион НХЛ всех времен по победам и сухим играм
ко времени своей таинственной смерти больше тридцати лет назад.
Но это невозможно, конечно.
Они переодеваются в разрушающейся старой раздевалке,
где шнуровались в юности.
Никто не знает, зачем собрались «Черные вторники». Они не говорят.
Мне нравится думать, что они сделали это в знак протеста против нелепой жадности
Национальной Хоккейной Лиги, которая сделала спорт слишком дорогим
для этого рабочего города лунатиков.
Грезы игроков, потерянные во времени, зловещем времени.
Время летит, пока ты в полете.
Бесчувственное долото коронера взламывает кости храма,
добирается до воспоминаний.
С величайшей печалью, в последний раз, надев каску,
я облегчаюсь, как делал миллион раз до того,
в прославленный мочевой желоб,
последний человек в блистательной истории этого храма, который так делает.
Через несколько минут желоб упокоится в забвении,
так же, как великая карьера этих чудесных людей.
Добро, начинаем. Пять, четыре, три, два, один.
Пуск!
Вперед, Джетс! Вперед, Джетс!
Странная победа.
Только та часть арены, которую пристроили в 1979-м,
чтобы приспособиться к требованиям НХЛ,
и отвалилась от здания при взрыве.
Я расценил это как знак,
знак того, что мы никогда больше не вернемся в Лигу.
Я в самом деле вроде как надеялся, что это будет типа испытательного срока,
но нет.
Почему это случилось? Почему этому позволили случиться?
Арена, мой папа,
отчий амфитеатр нашей игры, убит,
и все из-за недостатка VIP-лож.
Мы, так гордящиеся трудовыми традициями,
отдаем нашу святыню на поругание из-за недостатка VIP-лож.
Мне стыдно за нас, стыдно, что я виннипегец.
Прощай.
Прощай, возлюбленный отец.
Последний эксперимент на Эллис, 800.
Я очень редко вставал на сторону мамы в семейных спорах.
Я должен вновь пережить случай, показывающий ее в сочувственном свете,
чтобы понять, будет ли то же самое сейчас.
...камера, мотор.
Вставай, мама. Вставай. Вставай, мама.
- Вставай. - Нет. М-м-м...
- Мама, пожалуйста, вставай. - Чего вам надо?
Накорми нас. Мы так голодны.
Ну так идите и приготовьте себе чего-нибудь.
Я так стара, чтобы что-нибудь готовить. Я больше не готовлю.
- Ты хочешь, чтобы мы голодали? - Не знаю, где все эти сковородки.
Ну, идите, сделайте себе тостов.
- Мы их сожгли. - Вам ничего не понравится, пока сами не сделаете.
- Мы все раскидываем. - Или выкиньте. Лишь бы на полу не валялось.
У меня нету для вас больше рецептов.
Я больше не готовлю.
Ну, ты приготовь что-нибудь для себя, а мы можем немного помочь.
Нет. Уж что мое, то мое.
Мы принесли попугая.
Что?
- Мы принесли попугая. - Да как вы осмелились!
- Тебя предупреждали. - Мы хотели по-хорошему.
- А ты не слушала.
- Доставай! - Уберите, ну пожалуйста!
- Давай, спрысни-ка ей волосы.
Моя мать всегда испытывала странный страх перед птицами -
не знаю, отчего - и перед грязными волосами.
Помню, однажды мы были в Уорроуде, штат Миннесота,
в гостях у друзей, у которых был 75-летний скворец
с огромным словарным запасом. Ему дозволялось летать по дому.
Он приземлился не плечо мамы, и она размозжила его об пол.
Уничтожила, просто убила одним ударом.
Создание, которое жило долго и счастливо 75 лет,
и его жизнь погасили вот так.
Уберите его от меня!
Я его уберу, если ты встанешь и приготовишь нам немного мяса.
- Прямо сейчас!
Еще одна отметка в блокнот.
Уитье Парк, дом 1926, ранней зимой...
первый ужасный треск мороза.
Пожар в конюшне при ипподроме,
начавшийся, когда в силовом кабеле сгорела белка.
Лошадей охватила паника и они побежали от огня.
Последняя гонка в их жизни, в жестокий треск мороза,
нельзя было никак уйти от пламени, кроме как пересечь Красную.
Переплывая поток, переплывая, борясь с потоком,
потоком, забитым колючими ломтями ледостава.
Лед становится тяжелым, смертоносным.
Ужасные, вездесущие помехи. И лошади, и ледяные глыбы,
лошадино-ледяная давка накапливает и парализует, сжимает -
запирает животных с их панически вздувшимися шеями,
яростными головами.
Головы остались там на всю зиму -
пять месяцев на Вилах -
как 11 коней на огромной белой шахматной доске.
Большое представление.
Мы растем, привыкая к печали, которая просто включена в наши дни.
Вскорости Клуб Подковы начал каждую неделю выезжать к лошадиным головам
и устраивать там пирушки.
Головы зачастую были местом зимних прогулок, в особенности свиданий.
Любовники сидели среди, или даже на замороженных головах
во время пикника, или целуясь под освещенным луной куполом нашего города.
Лошадиные головы, навсегда замороженные в одном и том же порыве животной паники,
недвусмысленно читаемая юными любовниками Виннипега страсть.
На следующую осень город испытал неслыханный взрыв рождаемости.
Люди, рожденные от лошадей.
Счастье.
Теперь, без ипподрома, утолявшего жажду города в спорах,
виннипегцы стали ставить на неразрешенные, незаконные события -
представления Золотого Мальчика происходили в ночном клубе Пэдлвил,
который находится наверху новенького универмага Гудзон Бей на Портаж Авеню,
младшего брата Итонса вниз по улице.
Мужские представления.
Мужчины чудесны, ставки серьезны.
А то и неподкупный мэр Корниш пренебрежет городскими законами
и выступит как единственный судья в этих свинцовых соревнованиях.
Он подбирает Золотого Мальчика, приобретает или теряет состояние
для этих патронов в рабстве у порока азарта.
Представления, представления...
в строю перед мэром...
в строю перед Виннипегом,
чистокровны все до единого.
Пожалуйста, в секцию кринолинов только женщин.
Приход нынешней ночной жизни Виннипега.
Что нужно сделать, чтобы называться Золотым Мальчиком?
Что есть красота? Кто знает?
Это мэру решать.
Желание.
Выбирая счастливый... счастливый...
Золотой Мальчик.
Эра мэра Корниша закончилась в 1940-м, когда разгорелся скандал
из-за большого количества Золотых Мальчиков на золотых должностях в мэрии.
Эти развратные годы Корниша были известны как «дни оранжевого желе»,
когда город вибрировал со скоростью,
задаваемой простым, но извечным восхитительным десертом,
подававшемся в «Гребном колесе» в качестве фирменного блюда.
Желе. Только оранжевое желе.
Ночная манна, выдавливаемая через зубы в рот
и обратно.
Бесконечный цикл, колесо желе, Гребное колесо.
Игорная эра в «Гребном колесе», тогдашнем вибрирующем притоне беззакония,
быстро сдулась в последующие десять лет.
Тяжело проявлять большой энтузиазм ради трубочного соревнования,
проводившегося каждые выходные в 50-е,
а к 60-м не осталось ничего, кроме воспоминаний о лучших временах.
А теперь я боюсь за универмаг.
Даже лунатиков здесь трудно найти.
В последний раз я поднимаюсь на пятый этаж,
свободный от всяких посетителей,
где «Бей» сдает место вечно бродячему
Залу Спортивной Славы Манитобы.
Здесь находится моя сестра
и, конечно, Фред Дансмор.
Эх, Фред, отчего Зал Славы всегда выбирает такой тонкий лед,
чтоб воздвигать на нем свои памятные колонны?
С тех пор, как я услышал о нем, Зал Славы переезжал столько раз.
Каждый раз, как он переезжает в здание, оно разоряется.
Он собирает свои фотографии и вымпелы и бредет во сне к новому дому.
Я беспокоюсь о «Бее».
Всегда ли у него будут его покрывала,
которые носили команды моего отца, знаменитые point bIankets
которые были валютой наших охотников за мехом с 1670-го?
Городской совет, наверно, не может снести это строение.
Они не осмелятся снова совершить подобное убийство.
Хотя почему нет? Они убивали и раньше, и они не раскаиваются.
Что, если они снова это сделают? Что, если?
Проснись.
Ты должен еще один последний раз сходить в любимый бассейн Шербрук,
на две трети уже закрытый.
Построенный в 1931-м как проект против безработицы во время Депрессии,
он содержит вообще-то три плавательных бассейна в одном здании,
правда, составленные вертикально один над другим,
может быть, это - единственное здание такого рода в мире.
Разделенные по полу...
разделенные по глубине.
Семьи плавали на главном уровне, на уровне улицы.
На уровень глубже были девочки.
Только девочки.
И еще глубже, в глубочайшем из глубоких подвалов,
были мальчики, только мальчики...
...в пару и влаге.
В пятом классе меня позвали на субботнее купание в бани
мои однокашники, только для того, чтобы, придя туда, я обнаружил,
что мои друзья даже не собираются лезть в воду.
Вместо этого они разделись и целый день выделывали курбеты в раздевалке.
Маленькие дикари в своем субботнем трансе хотели, чтоб я тоже разделся,
окружили меня, возбужденные от волнения,
и угрожали Опереть на меня высокие арки потоков мочи,
если я не присоединюсь к ним в их дурачествах...
С налитыми маленькими членами... безволосыми.
Почему? Почему? Почему?
Почему мы просто не плавали?
Проходя к этому уровню мальчиков, -
бассейн под бассейном под бассейном, -
я всегда думал о Вилах под Вилами,
и мистическая энергия переполняла меня.
Что-то сдвигалось в моей груди все больше, чем ниже я спускался, сдвиг энергии.
Всегда ходили слухи, что в бассейн мальчиков
вода поступает прямо из Вил под Вилами.
Я этому верю.
Два нижних уровня бассейна теперь закрыты, с 1966-го.
Почему?
Что, если? Что, если?
День Если! 19 февраля 1942-го.
На рассвете 5000 нацистов захватили Виннипег и объявили военное положение.
Фашистские офицеры арестовывают Мэра Квина, премьера Брэкена и весь кабинет министров.
Учителя и политики тоже заключены в наш исторический тесный Форт Гарри,
который вдруг стал концлагерем с развевающейся свастикой.
К утру Портаж Авеню уже переименована в Гитлерштрассе.
Сам Виннипег переименован в Гиммлерштадт.
Граждане запуганы, измотаны и бесправны.
Что, если? Что, если? Что, если?
Говорите об ужасающей петле времени.
Для нас здесь в Виннипеге, где время выделывает всякие штуки,
такая петля чудовищно вероятна.
5000 нацистов – это, вообще-то, добровольцы Ротари Клуба
в костюмах, взятых напрокат в Голливуде,
и День Если – это большой успех,
чтоб запугать виннипегцев колоссальными тратами на войну.
В виннипегцев слово «если» вселяет ужас.
В Виннипеге каждый день – День Если,
и нужно быть аккуратным, пересаживаясь с поезда на поезд,
чтобы не попасть не на ту ветку, чтобы вечно не кружить по петле.
Вот почему нужно не спать, если на самом деле хочешь попасть
туда, куда, как ты думаешь, идешь, к своему Хэппилэнду.
Потому что время, потому что гневная природа этой древней земли,
играет еще одну шутку над тобой - гневная природа.
Тут же стада прерий снова восстают против нас.
С равнин Силвер Хейтса поднимаются крики боли
спаривающихся тилинкти, (быков-гомосексуалистов),
почитаемых индейцами-оджибве за свой двойственный дух,
вызывающие страшное нашествие быков в Хэппиленд,
они давят копытами площадку,
и оставляют ее полностью вытоптанной за десять минут.
Потом, третье бегство - это наши потерянные люди -
наши ветераны Великой Войны.
Они присоединились к нашим аборигенам,
эти раздутые шеренги подавленных обездоленных,
эти души спускаются к опустошенному Хэппиленду
и сметают здесь каждый кусочек счастья, который только могут, потому что он им необходим.
Каждый кусочек американских горок, игровых автоматов, чертова колеса,
каждую последнюю щепку... счастья -
они подбирают их с быстротой голодающего, очищающего тарелку.
Эти забытые души, забытые семьи, забытые племена
убираются с заброшенными отходами в свои тайные жилища на крышах,
чтобы восстановить, как смогут, из этих обломков свой Хэппилэнд.
С глаз долой, из сердца вон, невидимые, по сей день все еще здесь...
по сей день они все еще здесь.
- Гневная природа...
...благосклонный бизон.
В Виннипеге всегда были запрещены трущобы и поселения бродяг,
обычно вырастающие в других городах.
Все еще действует закон, убирающий наших бездомных долой с глаз,
на крыши города, над нами, исконный Хэппиленд в облаках.
Исконный Хэппиленд...
забытый Хэппиленд.
Забытый народ... Хэппиленд.
Хэппиленд.
Я уже на краю города, время утекает.
Я в самом деле ухожу. Как же будет Виннипег без меня?
Кто присмотрит за всеми его горестями?
Мне нужно думать о ней, когда я уйду.
Гражданин Виннипега был коллективной газетой,
озвучивающей слова рабочих во время стачки 1919-го,
единственная коллективная ежедневная газета в мире.
Я знаю, что в Гражданине никогда не было девушки с обложки,
но если бы она была, то она была бы не просто девушкой из таблоида.
Она была бы... Гражданкой!
Неравнодушным товарищем, суровым, но сильным,
достаточно сильной, чтобы сняться с чернильных страниц
и взобраться на самую вершину нашего города
и устремиться к этим самым, в нашем эфирном Хэппилэнде.
И с высоты того Хэппиленда оседлать наши Вилы сверху,
она могла бы отменить весь вред, причиненный во время первого путешествия Виннипега во времени.
Мановением руки она восстановила бы Итонс,
Джетс и арену, мой старый дом - арену.
Она нашла бы тихое место для Черных вторников,
этих прекрасных стариков.
Она переименовала бы Минто в честь Фреда Дансмора,
снова открыла бы все три уровня бассейна Шербрук.
Гражданка посадила бы новый саженец прямо посредине Вулсли Авеню.
Мановением руки снова наполнила бы Гребное колесо,
подняла из руин Уитьер Парк,
держала бы всех лошадей и школьниц в безопасности и благонамеренности,
и снова включила бы вывеску в Клиффордсе.
Она присматривала бы за этим городом, моим городом, моим Виннипегом.
Она была бы его новым Лоном, и тогда
я бы знал, что все в порядке, чтобы окончательно оставить,
оставить город в ее руках - безопасных, заботливых, любящих.
Тогда я бы ушел туда, где нет призраков.
Призраков.
Как можно жить без призраков?
Да что это за город без призраков?
Неизвестно... неизвестно...
неизвестно.
Не знаю, что этот эксперимент сделал с моей матерью.
Она по-настоящему привязалась к моему мертвому брату Кэмерону,
через сорок лет -
или, по крайней мере, к Брэндону, который его играл.
Но лучше это оставить между нами.
Да.
Теперь, когда ты ушел.
Мне обычно не нравилось быть близко.
Почему?
Мне просто было неудобно.
Тебе сейчас удобно?
В целом, думаю, да.
Мне тоже.
Эта пленка кажется такой липкой.
Наверно. Наверно.
Есть кто живой?
Есть тут еще кто-нибудь живой?
Так сложно вспомнить.
Иногда... иногда я забываю.
Я забываю, что мой брат Кэмерон умер.
Я забываю, что мой отец умер, когда мне был 21 год.
С определенной точки зрения, если достаточно скучать по какому-нибудь месту,
то пейзаж на фотографии становится важнее, чем люди на ней.
Старая гостиная, где мы проводили почти все время, когда не спали,
лежа на диване перед телевизором.
Родители и я...
Лежа на диване,
лежа на диване,
лежа на диване.
Громада дома.
Белый... квартирный... дом.