ФАУСТ
ВОЛЬФГАНГ ФОН ГЁТЕ
ПОСТАНОВКА ГУСТАФА ГРЮНДГЕНСА НЕМЕЦКИЙ ДРАМАТИЧЕСКИЙ ТЕАТР ГАМБУРГ
РЕЖИССЕР ПЕТЕР ГОРСКИ
ОПЕРАТОР ГЮНТЕР АНДЕРС
ХУДОЖНИК ПО КОСТЮМАМ ТЕО ОТТО
МУЗЫКА МАРК ЛОТАР
В РОЛЯХ:
ФАУСТ: УИЛЛ КВАДФЛИГ
МЕФИСТОФЕЛЬ: ГУСТАФ ГРЮНДГЕНС
ГРЕТХЕН: ЭЛЛА БЮХИ
МАРТА: Э.ФЛИКЕНШИЛЬДТ, ДИРЕКТОР ТЕАТРА: Г.ШОМБЕРГ
ВАГНЕР: ЭДУАРД МАРКС, ВАЛЕНТИН: МАКС ЭРКАРД, СТУДЕНТ: УВЕ ФРИДРИХСЕН, ФРОШ: ХАЙНЦ РАЙНКЕ
АЛЬТМАЙЕР: ХАНС ИРЛЕ, БРАНДЕР: Ф.Г. БЕКХАУС, ЗИБЕЛЬ: К.Х.ВЮППЕР, ЛИЗХЕН: ХАЙДИ ЛЕЙПОЛЬТ, ВЕДЬМА: Г.БУШ АКТЕРЫ НЕМЕЦКОГО ДРАМАТИЧЕСКОГО ТЕАТРА В ГАМБУРГЕ
ПРОДЮСЕР ВАЛЬТЕР ТРАУТ ДИВИНА-ФИЛЬМ ПРОИЗВЕДЕНО РЕАЛ-ФИЛЬМ СТУДИЯ ГАМБУРГ
ИСПОЛНИТЕЛЬНЫЙ ДИРЕКТОР Э.ШТЕЙНЛЕХНЕР
ГЛАВНЫЙ ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ РУКОВОДИТЕЛЬ ГУСТАФ ГРЮНДГЕНС
ТЕАТРАЛЬНОЕ ВСТУПЛЕНИЕ
Вы оба мне уже не раз В нужде и горе были братья,
Скажите, это предприятье Успешно ли пойдет у нас?
Ведь на толпу поди-ка угоди ты, А ведь живя, она и жить дает.
Столбы стоят и доски поприбиты, И праздника невольно всякий ждет.
Как быть, чтоб вышло ново и свежо, Значительно и вместе хорошо?
Конечно видеть рад я весь поток народа, Как к нашей лавочке валит он так, что страсть,
С утра уже начнется страшной давкой У кассы, чуть забрезжит свет.
И, как в голодный год пред хлебниковой лавкой, Готов пропасть он за билет.
Такое чудо - дело рук поэта. Moй друг, прошу: сегодня сделай это.
О, не кажи на пестрое движенье, В котором дух поэта не живет,
Нет, в тихое введи уединенье, Где радости поэт лишь обретет,
Ах! что лишь сердца глубина рождает, Что с робостью лепечут лишь уста,
Что удалось и снова исчезает Суровый свет развеет навсегда.
Нередко лишь с годами возникает Вся образов воздушных полнота.
Блестящее на миг лишь создается, Прекрасное в века передается.
Мы о веках здесь толковать отложим; Потомки, я скажу, положим,
А современных тешить как? И им ведь хочется забавы;
Итак смелей, чтоб верно в цель попасть;
Фантазии весь хор нам подавайте, Пускайте ум и разум, чувство, страсть,
А глупости, прошу, не забывайте!
Но действию ты должен дать кипеть! Идут смотреть, так было б что смотреть,
На массы ты лишь массой повлияешь; Всяк что-нибудь на вкус отыщет свой.
Взяв многое, ты многих оделяешь; Тогда доволен всяк пойдет домой.
Разбей свой кус, чтоб каждый видел крошку;
Им нравится глотать подобную окрошку, Легко играть, легко и сочинять.
Какая польза, здесь им целое давать! Ведь публика же все расщиплет понемножку.
Вам не понять, к чему тут ремесло ведет! А пачкотня таких господ,
Как вижу, уж у вас максимой.
Не ляжет твой упрек на совести моей. Кто хочет действовать верней,
И должен выбирать орудие прямое. Подумай ведь колоть то дерево гнилое,
Взгляни-ко, для кого писать! Пришли: тот скуку разогнать,
Из-за стола поднялся объедало,
А ведь иной, легко сказать, Пришел от чтения журнала.
Идут рассеянно они как в маскарады, Полюбопытствовать из кресел и из лож;
И дамы показать себя, свои наряды, Безденежно играют тож.
Давайте больше, больше, - вам твержу одно, От этого никак не уклоняйтесь.
Лишь с толку сбить людей старайтесь, А угодить им мудрено.
Ступай, ищи других рабов! Какой поэт права свои готов,
То право человека, что дано Природою ему, попрать ногами?
Чем властвует он над сердцами? Чем примиряет все в одно?
Не строем ли одним, что из груди стремится, Чтоб с цельным миром в сердце возвратиться?
Кто злачными, ничтожными листами Заслугу чтит, сплетая ей венец?
Кто на Олимпе правит и богами? Мощь человека - лишь певец.
Так властью пользуйся своей, Примись за творчество скорей,
Как за дела любовные берутся. Сначала встретятся, прочувствуют, сойдутся,
Глядишь и заплелось, прикован нежный взор; Все к счастию пошло, а вдруг наперекор,
Восторг в груди; тут жди сердечных ран, И не оглянешъся, а целый уж роман.
Обрадуй нас ты пьесою такой! Старайся почерпать из жизни-то людской!
Все ей живут, не всем она известна, А где ни выхвати, повсюду интересна.
Картину пеструю при слабом освещеньи И правды искорку при многом заблужденьи,
Такое пиво как сварить, По вкусу будет всем, всем можно угодить.
Довольно на словах считаться, Пора бы дело увидать;
Чем в комплиментах разливаться, Могли б полезное создать.
Что толковать о вдохновенье этом? Не жди, хватай его сейчас.
Коль ты считаешься поэтом, Так дай поэзии приказ.
Ты знаешь сам, на наших сценах Свое всяк тащит на показ;
И не тужи на этот раз Ты о машинах, переменах.
Большой и малый свет пускай ты произвольно, На звезды тоже будь щедрей,
Воды, огня и скал довольно, И хватит птиц у нас, зверей.
Так на подмостках дай-ко вдруг Всего творенья полный круг,
И пробегай, насколько быстро надо,
С высот небес ты через мир до ада.
Ликует солнце как бывало, Свой голос в хор миров неся,
Не уклонилася нимало Его громовая стезя.
Сей вид возносит херувима, Твоих творений без числа
Краса для всех непостижима, И все как в первый день светла.
И с быстротою веской мочи Земли кружится красота,
То вся покрыта мраком ночи, То райским светом залита;
И пенясь моря волны рвутся, Чтоб со скалою в бой идти,
И море и скала несутся Стремглав по вечному пути.
И бури вечные бушуют К морям с земли, к земле с морей,
И цепь влияний образуют Живой подвижностью своей.
И все спаля и уничтожа, Прогрохотавший гаснет гром.
Но мы, твои посланцы, Боже! Твой кроткий день мы воспоем.
Сей вид возносит херувима, Твоих творений без числа
Краса для всех непостижима И все как в первый день светла.
Когда, Господь, ты вновь доступен нам И сам спросил, как там у нас ведется,
И милостив ко мне обычно сам, То с челядью и мне предстать придется.
Прости! от громких слов не жду успеха, Хоть попади у всех я на язык. -
Мой пафос лишь тебе б наделал смеха, Когда б ты сам от смеха не отвык.
О солнце, о мирах мне вовсе неизвестно, Я вижу лишь, что человеку тесно.
Сей мелкий бог земли стал на одну ступень И странен, как и в первый день.
И от того беда над ним стряслася эта, Что призрак дал ему небесного ты света;
Его он разумом зовет и с ним готов Звероподобнее явиться всех скотов.
Иль ты сказать другого не имеешь?
Иль только осуждать умеешь?
Земля хоть раз тебе понравиться могла б.
Помилуй, Господи! Но мир наш плох и слаб.
Мне жаль людей, и я, при их терзаньи, Сам мучить их не в состояньи.
Ты знаешь Фауста?
Доктор он?
Мой раб!
Не как другой тебе он угождает. Чудак все неземным одним себя питает.
Брожением его уносит неизменно, Свое безумство он едва ли сознает;
Давай ему звезды небесной непременно, Земля неси ему свой лучший плод,
И все, что близко или отдаленно, Никак в нем жажды не зальет.
Хоть смутно он мне служит. Но в конце Его на свет я выведу блестящий.
Ведь узнает садовник в деревце Грядущий цвет, прекрасный плод сулящий.
Бьюсь об заклад, что он для Вас пропащий, Лишь дайте власть в моем лице Повесть его дорогой настоящей!
Пока с земли он не сойдет, То я тебе не возбраняю.
Блуждает человек, пока живет.
Благодарю на этом; не желаю
Я с мертвыми возиться никогда. С румянцем щеки - вот моя среда.
Покойником меня уж не прельстишь; Я так люблю, как кошка любит мышь.
Ну, хорошо; теперь ты власть имеешь! Сбей этот дух с живых его основ
И низведи, коль с ним ты совладеешь, Его до низменных кругов.
Но устыдись, узнав когда-нибудь,
Что добрый человек в своем стремленьи темном Найти сумеет настоящий путь.
Прекрасно. В ожиданьи скромном,
Я в выигрыше буду преогромном,
Когда дойду до цели я. Вот хохотать-то мне придется:
Он пыли всласть же насосется, Как тетушка моя, почтенная змея.
И вновь явись. Таких, как ты, пускают.
Не гнал я вас от моего лица.
Из духов всех, что отрицают Скорее всех терплю я хитреца.
Слаб человек, на труд идет не смело, Сейчас готов лелеять плоть свою;
Вот я ему сопутника даю, Который бы, как черт, дразнил его на дело.
Вы ж, дети божьего избранья, Любуйтесь красотой созданья!
Все, что в бываньи движет и живит, Пусть гранию объемлет вас любовной,
И что в явленьи призраком парит Скрепляйте мыслью безусловной.
Рад видеть старика я хоть на миг один, Боюсь в немилость впасть конечно.
Прекрасно, что такой великий господин И с чертом речь ведет так человечно.
ПЕРВАЯ ЧАСТЬ ТРАГЕДИИ
Ах, и философов-то всех, И медицину, и права,
И богословие, на грех, Моя изучила вполне голова;
И вот стою я, бедный глупец! Каким и был не умней под конец;
Магистром, доктором всякий зовет, И за нос таскать мне десятый уж год
И вверх и вниз, и вкривь и вкось Учеников своих далось.
И вижу, что знать ничего мы не в силах!
От этого кровь закипает в жилах.
Я точно ученей всех этих глупцов, Магистров, писцов, докторов и попов:
Смущаться сомненьем мне больше не надо, Не стану бояться я черта и ада;
За то и отрады ни в чем не встречаю, Не мню я, что нечто хорошее знаю,
Не мню, что чему-то могу поучать, Людей исправлять и на путь наставлять.
Ни денег не нажил, ни благ иных, Ни славы, ни почестей мирских;
Собака б не стала так жить, как я маюсь! Поэтому к магии я обращаюсь,
Не изречет ли мощный дух Какой-нибудь мне тайны вслух,
Чтоб перестал я твердить, кряхтя, Другим, чего не знаю я;
Чтобы познал я, чем вполне Мир связан в тайной глубине,
Чтоб силы мне предстали сами, А не возился бы я над словами.
О! месяц! если б в этот час Ты озарял в последний раз
Конторку в комнате моей, Где столько я не спал ночей!
Тогда над книгами горой, Печальный друг, ты был со мной!
О, если б на вершинах гор Я светом мог насытить взор,
Средь духов вкруг пещер носиться, В лугах, в лучах твоих томиться,
От чада знанья облегченный, В твоей росе возобновленный!
Беги! воспрянь! и в свет иной! И разве эта книга вот,
Что Нострадамуса рукой Написана, - не поведет?
Тогда познаешь ход планет, Природою руководим,
И сила духа даст ответ, Как дух беседует с другим.
Какую радость этот вид исторг Из всей души покорной этим силам!
Я слышу, юный и святой восторг Течет по нервам у меня и жилам.
В чертах я сих читать умею. Природы творчество перед душой моею.
Какое зрелище! лишь зрелище, увы! Природы силы, где же вы?
Совсем не так на этот знак смотрю! Ты дух земли, ты мне роднее;
Себя я чувствую сильнее, Я словно от вина горю;
Я мужество почуял молодое, Сносить и скорбь, и счастие земное,
Тускнеет надо мной - Луна свой прячет свет -
Красные лучи дрожат Вкруг головы моей! -
Ты реешь, дух желанный, чую я: Откройся!
Все чувства волненьем томятся! явись! явись! Хоть с жизнью пришлось бы расстаться!
Ты влек меня в сильнейшей мере, И долго льнул к моей ты сфере,
И вот -
- Ах! нестерпим мне ты! - Ты звал, алкал под страстный лепет
Услышать мой голос и лик видеть мой;
Я тронулся твоей мольбой, Вот я!
Какой позорный трепет, О полубог, тебя объял? Где грудь, в которой мир ты целый создавал?
О, где ты, Фауст! чей зов ко мне звучал.
Лик огненный, смущусь ли я душою? Я точно Фауст, и равен я с тобою.
В буре деяний, в волнах бытия
Бродящая сила, Кружусь на просторе,
Рожденье, могила И вечное море,
За сменой другая, И жизнь огневая,
Основу у времени шумно сную, Живой я покров божества создаю.
Носящийся над бездной мировой, Дух деятель, как родствен я с тобой!
С тем равен бываешь, кого постигаешь, Не ты со мной!
И не с тобой?
Так с кем же?
Я, образ божества! И даже не с тобой!
Смерть! узнаю, - мой фамулус опять - Прощай все счастие мгновенья!
Ведь нужно ж эту мощь виденья Сухому шатуну прогнать!
Простите! декламировали, мнилось, По греческой трагедии вы? - Вот
Такое б мне искусство пригодилось, Ему теперь большой почет.
Слыхал я мненье, да и всякий скажет, Иной актер священнику укажет.
Да, ежели священник сам актер. Как это иногда бывает.
Ах! кто сидит вперяя в книгу взор, И мир едва по праздникам видает,
Лишь издали, в трубу глядя глазами, Как станет мир он убеждать словами?
Чего в нас нет, нам не поймать, мой милый! Не из груди оно течет,
Откуда с первобытной силой У слушателя к сердцу льнет.
Вам век сидеть в труде бесследном, В чужих объедках видеть прок,
Стараясь в вашем пепле бедном Раздуть убогий огонек!
Но дикция оратора спасенье. Сам чувствую, отстал я, без сомненья.
К чему при честной цели шум? Зачем шутом с гремушкой быть?
С искусством малым здравый ум Себя сумеет заявить.
И если подлинно есть что сказать, Зачем мудреных слов искать?
О Боже! жизнь кратка, - меж тем Искусство долго в изученьи.
Я при своем критическом стремленьи Пугаюсь иногда совсем.
Источники, какие и найдешь, Чтоб приобрестъ, как трудно достается,
Полупути пожалуй не пройдешь, А бедняку и умереть придется.
Ужель пергамент кладезь тот священный, Что в силах жажду навсегда залить?
Лишь из души отрадою нетленной Возможно душу утолить.
Позволь! Так радостно, признаться, В дух прошлых лет переселяться,
И видеть, что до нас писал мудрец, - И как мы далеко ушли-то наконец.
О! Далеко. До звезд самих! Для нас, мой друг, чреда веков былых
Есть книга за семью печатьми. Что духом тех веков слывет,
То в сущности дух самых тех господ, А в нем века должны признать мы.
Любезный друг прости, давно уж ночь, Пора расстаться позднею порою.
А я не спать и доле бы не прочь, Чтоб так учено толковать с тобою.
Но завтра, ради праздника Христова, Про то и се позволь спросить мне снова.
Ученый труд давно себе усвоя. Хоть много знаю, - знать хотел бы все я.
Как в голове надежда не проходит, Когда иной пустому только рад,
Рукою жадно роет клад, А дождевых червей находит!
Как смеет речь людская здесь звучать, Где мощный дух сказался мне тревогой?
Но, ах! Спасибо, в этот раз, сказать Я должен и тебе, бедняк убогой.
Ты спас меня в ужасный этот миг, Как я едва с рассудком не расстался.
Так исполински образ сей возник, Что сам себе я карликом казался.
Богам не равен я! Глубоко в том сознаюсь; Я равен червяку, я в прахе пресмыкаюсь.
Его, возросшего, живущего в пыли, Стирает путника ступня с лица земли.
Но отчего мой взор к той точке прилепился? Ужель тот пузырек для глаз моих магнит?
Зачем весь мир вокруг внезапно озарился, Как в час, когда луной полночной лес залит?
Привет тебе, о склянка дорогая! Благоговейно чту тебя, снимая.
В тебе дивлюсь людскому я уму, Ты усыпительница мук несносных,
Ты выжимок всех соков смертоносных, Иди служить владельцу своему!
Тебя я вижу - и слабей страданья. Тебя беру - и никнут все желанья,
Отлив волны духовной настает. Меня влечет морская вдаль пучина,
У ног моих зеркальная равнина, На новый берег новый день зовет.
Я огненную вижу колесницу Сходящую! - и я готов душой
Перелететь эфирную границу К деяньям чистым сферы неземной.
Лишь к солнцу, милому недавно, Дерзни ты спину обратить!
Отважься только в те врата ворваться, Которых всяк бежит невольно сам.
Пора тому на деле оправдаться, Что сильный не уступит божествам.
На шаг такой с улыбкою решиться,
Хотя б затем пришлось в ничто разлиться.
Вот этот темный сок, который лью Теперь в тебя, мгновенно охмеляет. Кто сам готовил - избирает,
Чего душа в последний раз алкает,
Его в честь утра праздничного пью!
Христос воскресе!
Радость свободного от первородного Греха народного Миру дадеся!
Что так жужжит, какой веселый звон От уст моих вдруг чару отрывает?
Иль гул колоколов со всех сторон О светлом празднике вещает?
Христос воскресе! Блажен тот преданный, Кому изведанный
И заповеданный Искус дадеся!
Зачем юдольного жильца Искать вам здесь, святые звуки?
Звучите там, где нежные сердца, Я слышу весть, но с верой я в разлуке;
Кто верит, жаждет чуда до конца.
Мой дух лететь в те сферы не дерзает, Откуда слышен ваш привет;
Но этот звон, знакомый с юных лет, Меня и ныне к жизни призывает.
В субботней, помню, тишине Лобзания небес слетали:
Тогда так веще мне колокола звучали, И так молиться сладко было мне.
В порывах радостно могучих Рвался в леса я и поля
И новая, средь слез горючих, Мне открывалася земля.
Мир детских игр, не знающих искусства, Пел в этих звуках, веющих весной.
Я вспомнил все, - младенческое чувство Последний шаг задерживает мой.
О, лейся отзвук сладостно святого, Слеза течет, земле я отдан снова!
Лед вскрылся по речкам, весна прилетела, Кидая вокруг оживляющий взор, В долинах свежеет зеленый ковер,
Старуха-зима бушевать ослабела И скрылась в ущелья суровые гор.
Оттуда она посевает нам Крупу ледяную, с усильем несмелым,
Косыми грядами по свежим полям; Но солнце ни с чем не сживается с белым
И всюду зачатки, все к жизни стремится, Все хочет в окраске живой возродиться.
Но в поле цветов еще нет никаких; Нарядные люди теперь вместо них.
В деревне гам какой-то сбродный; Вот настоящий рай народный,
Вопит и малый, и большой, Здесь человек я. - Здесь я свой.
Вот с вами, доктор, прогуляться, Тут и почет и польза есть;
Один же здесь не мог бы я остаться, Я грубости не в силах снесть,
Тут вой смычков невыносим для слуха, И крик, и шум, и кегли тут;
Вопят, как будто бы во власти злого духа, И это пением зовут.
Собрался к танцам пастушок,
На нем цветной кафтан, венок; И на устах улыбка.
Под липкой было все полно. Там в танцах бесятся давно.
Люли! люли! Ах, люшеньки! Живей юли!
Так заливались скрипки.
В толпу проворно он влетел,
И локтем девушку задел, Недалеко от липки;
Та обернулася, глядит,
Как это глупо, говорит,
Люли! люли! Ах, люшеньки! Живей юли!
Уж чересчур вы прытки!
Но в круг пускаются - и вот, Направо, влево поворот, -
Подол летает зыбкий.
Они краснеют, духота, - И отдыхает их чета;
Люли! люли! Ах, люшеньки! живей юли!
Он жмется к ней с улыбкой.
Не льните так - и без проказ!
Божбой вводили уж не раз Невест своих в ошибки!
Но в даль уйти с ней удалось, И из-под липки к ним неслось:
Люли! люли! Ах, люшеньки! живей юли!
И крик, и звуки скрипки.
Вот, доктор, добрый вы какой, Что не побрезгали вы нами,
Многоученый муж такой, А в многолюдство вышли сами.
Уж кружку лучшую вином Для вас спешили мы налить.
О ней прося, скажу я вслух: Ей мало жажду утолить,
Пусть сколько капель будет в ней, Вам приумножится и дней.
Я подношу ее к губам, Спасибо! И во здравье вам!
Мы доблестному шлем привет, Чтоб помогал он много лет!
Вы перед Тем склонитесь, Кто с высот И учит помогать, и помощь шлет.
Великий муж! Что должен ощущать Среди ты общего высокопочитанья!
Блажен, кому дано из знанья Такую пользу извлекать!
Приветствия толпы как на смех мне один.
Зачем же этим вам смущаться? Достойный муж, конечно, прав,
Когда искусство восприяв, Им станем точно заниматься!
О, счастлив! кто еще в надежде сам, Что выплывем из моря лжи мы дружно!
Чего не знаем, было б нужно нам, Того, что знаем, - нам не нужно.
Но в этот дивный час не говори Мне о скорбях, которые смущают!
Смотри, как там в лучах зари, Сквозь зелень, хижины мелькают.
День пережит, уходит солнце дня, Спеша дарить и дале жизнью снова.
О! отчего нет крыльев у меня, Когда душа за ним лететь готова!
Какой чудесный сон и сладкие усилья!
Ах! Крыльям духа кто земной Придаст вещественные крылья?
Но каждому дала природа, Что чувство в высь и вдаль его стремит,
Когда нам с голубого свода Песнь жаворонка зазвенит;
Когда над темными лесами Орлы опять парить пошли,
И над полями, озерами В отчизну тянут журавли.
Бывали у меня такие дни смятенья, Но я подобного не ощущал стремленья.
Прискучит дол и лес, как с виду ни казист; А птичьих крыльев мне не надо.
То ль дело, как помчит духовная отрада От книги к книге и с листа на лист!
Ты испытал стремленье лишь одно; О, никогда не знай другого!
Ах! Две души вмещать мне суждено, И грудь их разобщить готова.
Одной хвататься грубо суждено За этот мир, с его любовным телом;
В другой же все горе вознесено Высоких праотцев к пределам.
О, если есть меж небом и землей Властительные духи, - низойдите
С высот златых вы - и меня с собой Для жизни новой, яркой уведите!
О, если б был волшебный плащ моим, Чтоб вдаль унесть меня по миру,
На все одежды, на порфиру Я б, кажется, не променялся им
Не призывай известных молодцов, Что стелятся средь пара голубого;
Они нам вечно строят ков, - Со всех концов беда готова.
Однако, в путь! Уж все кругом серей, Туман встает и в воздухе свежей!
Под вечер только дом и мил. Чего ж ты стал и взоры вдаль вперил?
Во что при сумраке так мог ты углубиться?
Не видишь, черный пес по жнивью там кружится?
Давно заметил я: что ж толку в этом есть?
Получше присмотрись! Чем зверя можно счесть?
Да пуделем, который тож в печали Хозяйских нюхает следов.
Заметил ты, как он в большой спирали Носясь кругом, к нам близиться готов?
И все мне кажется, что огненный, проворный Какой-то вихрь за ним летит.
Не вижу ничего; ну просто пудель черный; В глазах у вас, должно, рябит.
Как будто нас ловя, магические петли Вокруг он наших ног старается плести.
Я вижу: ищет он, хозяина тут нет ли, И к незнакомцам двум боится подойти.
Круг все тесней; сближается он к нам!
Собака, как и есть, не призрак, видишь сам.
- Ну, подойди! Пойдем со мной! - Ну, право, пудель пресмешной.
Ты остановишься, он служит; Заговоришь, он радость обнаружит;
Что потеряй, ведь он найдет, За палкой в воду сам прыгнет.
Ты, точно, прав; мы духа не найдем Тут признака, все дрессировка в нем.
Собаку, с должным воспитаньем, И мудрый муж почтит вниманьем.
Он стоит, чтоб и ты к нему привык, Студентов он отличный ученик.
Покинул я поля и долы, Глубокой ночью мир объят,
Ее священные глаголы С душой в нас лучшей говорят.
Почиют в глубине сердечной Все злые помыслы и сны,
Полны любви мы человечной, Любовью к Богу мы полны.
Ах! как отрадно в тесной келье Лампада смотрит на тебя,
Опять в душе как бы веселье, И в сердце, знающем себя.
Полно рычать тебе, пудель!
Люди встречают с укором надменным То, чего не поймут,
Что перед добрым или вдохновенным Им тяжело порицанье унять, -
Знать и собаке охота рычать? Я испытал все эти превращенья!
Такой пробел есть способ восполнять, Мы неземное станем почитать,
Алкать мы станем откровенья,
Которого нигде достойней, чище нет Того, что новый дал завет.
Возьму я подлинник, раскрою, С правдивым чувством, я взалкал
Святой оригинал Перевести мне речию родною.
Написано: "В начале было слово". Вот я и стал! Как продолжать мне снова?
Могу ли слову я воздать такую честь? Иначе нужно перевесть!
Коль верно озарен исход тяжелых дум, То здесь написано: "В начале был лишь ум".
На первой строчке надо тщиться, Чтобы перу не заблудиться!
Ум та ли власть, что все, подвигнув, сотворила? Поставлю я: "Была в начале сила".
Но в миг, как собралась писать рука моя, Предчувствую, что все не кончу этим я.
Вдруг вижу свет! Мне дух глаза открыл! И я пишу: "В начале подвиг был".
Коль хочешь комнату со мной делить, То перестань ты, пудель, выть.
Ты лаешь! Такого соседа к себе не приму,
Хоть гостя гнать я и не сроден, Дверь отперта и ты свободен. -
Но что я вижу пред собой! Естествен ли исход такой?
Растет, - его не узнаешь, Уж на собаку он не похож!
Какой упырь мной в комнату введен! С гиппопотамом сходен он,
Я знаю, братцы, как могуч Над вами Соломонов ключ.
В огне исчезни, Саламандра!
Скройся в бездне Ундина!
Будь метеора причина, Сильфида!
Дом охраняй от обиды, Инкубус! Инкубус ты!
Будете каждый своим заняты.
Из четырех их ни одно Во звере не обретено.
Так если чадо, Беглец ты ада, То этим знаком
Из вас во всяком Возбудим смиренье мы! Уж ощетинился сын тьмы.
Все больше, больше он растет, Пустил туман великий.
Не подымайся ты под свод! А ляг к ногам владыки!
А станешь ждать, Трикраты опалю опять!
Тебя унять Сильней искусство берегу я!
Зачем шуметь? Чем услужить могу я?
Вот чем был пудель начинен. Проезжий в нем схоласт? Вот истинно забавно!
Ученому глубокий мой поклон! Меня потеть заставили вы славно.
Как звать тебя?
Вопрос подобный мал В устах того, кто так не ценит слова,
Кто оболочку отвергал, Вникая в суть всего живого.
У вашей братии, признаться, Легко по имени до существа добраться
Так вас к лицу зовем Царем мы мух, губителем, лгуном.
Прекрасно, кто же ты?
Той силы часть и вид, Что вечно хочет зла и век добро творит.
- Что эта притча означает? - Я дух, который отрицает!
И в этом прав; все, что родится, Достойно, чтобы провалиться;
Не лучше ль было б ничему не быть. И что затем грехом могло прослыть,
Все разрушенье, мысли злые - Как раз и есть моя стихия.
- Ты частью назвался, а весь передо мной? - Я правду высказал со скромностью большой.
Коль человек свой шутовской мирок Счесть целым, как известно, мог,
То часть той части я, что прежде всем была, Часть тьмы, которая и свет произвела,
Свет гордый, что свою родительницу ночь, Всего лишив, из мира гонит прочь,
А все удачи нет; затем, что сам Вполне прикован он к телам.
Тела он красит, исходя из тел, Тела в пути ему преграда. -
Надеюсь, долго ждать не надо, Чтоб он с телами отлетел.
Теперь ясна твоя задача! Тебе в великом неудача,
Так ты пошел по мелочам.
Успеха, точно, мало там.
Небытия противувес, То нечто - этот мир балбес, -
Над ним лишь сам себя измаешь, А все его не доконаешь,
Огнем ли, бурей иль волной. Земля и море все в поре одной!
А этой погани, зверо-людской породы Ничем известь не хватит сил.
Уж скольких я похоронил! Глядишь, опять цветут по милости природы.
С ума сойдешь! не выдумаешь гаже, В земле, в воде и в ветре даже
Кишит зачатков миллион, Сушь, влагу, стужу наполняя!
Не захвати себе огня я, Так бы остался обделен.
Так против силы благородной, Творящей вечно красоты,
Кулак чертовский свой, холодный, Сжимаешь понапрасну ты!
Уж лучше же иным предметом Займись, сын хаоса чудной!
Подумать стоит мне об этом; Впредь потолкуем мы с тобой!
Нельзя ль теперь мне удалиться?
Я не пойму, вопрос о чем.
Ты навещай, когда случится, Теперь с тобою я знаком.
Признаться, мой уход немножко Стеснен безделицей одной -
Волшебный знак там на пороге.
От пентаграммы ты в тревоге?
Эге! Скажи, коль в ней такая власть, Как мог сюда, сын ада, ты попасть? Как дух - и дожил до расплоха?
Ты присмотрись! Начерчен знак-то плохо;
Тот угол, что глядит на дверь, Оставлен, видишь сам, открытым.
Вот вышло дивом знаменитым!
- Ты у меня в плену теперь? И неожиданно и мило! - Собака, ничего не чуявши, вскочила,
Теперь же дело-то ахти! Черт очутился взаперти.
- Но видишь сам, окошко не заперто. - Закон для привидений и для черта:
Уйти путем, которым мог войти. И в первом мы рабы, второе кто как знает.
И ад законы наблюдает?
Вот хорошо. Так можно заключить И договор с такими господами?
То, что обещано меж нами, Без оговорок можешь получить.
Но нужен толк в такой затее. В другой перетолкуем раз;
Теперь прошу покорнейше я вас, Освободить меня скорее.
Минуточку еще одну побудь! Хорошую, быть может, сказку знаешь.
Теперь пусти! Вернусь я как-нибудь; И спрашивай, о чем ты пожелаешь.
Я не ловил тебя, не завлекал, Сам влез ты в сеть, в том нету спора.
Держись за черта, кто его поймал! Его в другой не так поймаешь скоро.
Изволь - останусь, коль велишь, Воспользуюсь беседою твоею;
Но под условием, что лишь Тебя своим искусством порассею.
Смотреть я рад и соглашусь; Но чтоб в искусстве был и вкус!
От моего, мой друг, искусства В час насладятся больше чувства
Твои, чем в целый скучный год. Что духи пропоют малютки,
То не простые только шутки, А ряд прелестнейших картин.
Тебе понежат обонянье, И вкус, и даже осязанье,
Не то чтоб только слух один.
О подготовке не мечтай, Мы в сборе все тут, - начинай!
Вскройтесь, раздайтесь. Мрачные своды!
Выглянь скорее, Чище, синее
Нежный эфир!
На небе чисто, Тучи проплыли!
Звезды лучисто Вдруг озарили
Радостный мир.
Он спит! Спасибо, крошки дорогие! Вы сны ему напели золотые!
Я за концерт в долгу, друзья мои. А, черта удержать, знать, ты затеял много!
Вы полелейте полубога В пучине грез, на самом дне; -
Но снять волшебный знак с порога, Крысиный зуб потребен мне.
Не долгие тут нужны заклинанья, Вот уж одна шуршит услышать приказанья.
Я, повелитель крыс, мышей, Лягушек, мух, клопов и вшей,
Тебе приказываю строго, Грызи у этого порога,
Где только маслом я пролью. Прыгнула, - вижу прыть твою!
Скорей! Тот угол, что мешает, Вон в самый выход упирает.
Еще кусни и срежешь вгладь! -
Ну, Фауст, пока вернусь, ты можешь почивать.
Ужель обманут я вторично?
Иль час видений миновал, Что черт приснился мне отлично,
И что мой пудель убежал?
- Стучат? Войди! Кому мешать досужно? - Я здесь.
- Войди! - Сказать трикраты нужно. - Войди же!
Вот я сбросил спесь. Дела у нас не будут худы!
Чтоб разогнать твои причуды, Как кавалер я светский здесь.
И точно так же ты пестро Оденься, часу не теряя,
Чтоб ты развязен, волен, прям, Что значит жить - изведал сам.
Знать в каждом платье тем же мне остаться И тягость жизни сознавать.
Я слишком стар - игрушками прельщаться, И слишком молод - не желать.
Что даст мне мир? какие благостыни? Воздержен будь! Воздержен будь! и ныне
Все та же песня нищеты Звучит у каждого над ухом,
И каждый час, до хрипоты, Всю жизнь владеет нашим слухом.
И так влачу я ношу бытия, Мила мне смерть, постыла жизнь моя.
А тем не меньше смерть все грустная статья.
О, если б, восхищен порывом духа, мог Я бездыханен пасть с мечтой прелестной!
А кто-то все-таки тот темный сок В ночи не выпил, нам известной.
В шпионстве, кажется, отрада вся твоя.
Хоть нет всеведенья, но много знаю я.
Когда из страшного смущенья Меня извлек отрадный гул,
И детским жаром умиленья Времен блаженных обманул;
Кляну я все, пред чем живая Душа забыть способна боль,
Все, что, сверкая и лаская, Нас гонит в мрачную юдоль!
Кляну я гроздий вдохновенье! Кляну любви живой успех!
Надежду, веру, а терпенье Кляну я первым изо всех!
Брось предаваться горьким бредням, Они как коршун на груди твоей.
Почувствуешь ты в обществе последнем, Что человек ты меж других людей.
Я этим не хочу сказать, Что в сволочь пустимся мы оба!
Хоть я не важная особа; Тебе лишь стоит пожелать
Пуститься об руку со мною, - И я тебя вполне устрою.
Твоим повсюду Товарищем буду,
А, если угожу потом, Я буду слугою, я буду рабом!
- А я, чем буду я в закладе? - До этого путь долог, - не тернист.
Нет, нет! Я знаю, черт великий эгоист, Не станет он трудиться Бога ради, Уж больно на руку нечист.
Ты напрямик скажи мне: дело в чем? Такой слуга беды накличет в дом.
Здесь я готов тебе служить стараться, По взгляду твоему трудиться, угождать;
Ты должен тем же поквитаться, Когда мы там увидимся опять.
Что там, о том я не горюю;
Как разобьешь ты жизнь земную,
Пускай иная настает. Я счастье на земле вкушаю,
Под этим солнцем я страдаю;
Пусть там, когда их потеряю, Что хочет, то произойдет.
С таким воззреньем жди ты проку. Сойдемся! - и тебя, дай сроку,
Искусством стану ублажать, Какого никому из смертных не видать.
Что можешь дать ты, дьявол бедный? Когда же дух, порыв наш всепобедный
Тебе подобным понят был?
Но пищи ты бессочной накопил. Есть у тебя и золото; - схватил -
Оно как ртуть - пропал и след; Есть и игра, где выигрыша нет,
Сули мне плод, что до срыванья сгнил, И дерева, что вечно вновь одеты!
Такой задачей ты не затруднил; В избытке все подобные предметы.
Но, милый друг, порой и вкус бывает разный, И сладкий кус в тиши нас лакомо зовет.
Когда спокойно я разлягусь в неге праздной, Пускай сейчас конец мой настает!
Когда исполнишь самомненьем Меня, налгав о мне самом,
Когда обманешь наслажденьем:
Тот день будь мне последним днем! Бьюсь об заклад!
Идет!
Порукой в том!
Когда воскликну я мгновенью: Остановись! Прекрасно ты!
Тогда я твой без возраженья, И двери гроба отперты!
Пусть звон я слышу, умирая, Свободен ты с того же дня,
Спадет и стрелка часовая, И минет время для меня!
Я не забуду, ты обдумай зрело.
Ты будешь прав. Не так я слаб, Чтоб сам не сознавать предела, -
И настою на том: я раб, Твой или чей? какое дело!
За пиром докторским сегодня в вечерок В лакейском я явлюсь наряде; -
Но жизни или смерти ради, Молю, ты дай мне пару строк.
Педант! ты требуешь, чтоб я расписку дал? Ты слова честного, как видно, не знавал?
Тебе что нужно, злобный дух? ответь: Бумага иль пергамент, мрамор, медь?
Писать мне грифелем, резцом или пером? Уж выбирать ты сам потщишься.
К чему ты тотчас горячишься При красноречии своем?
Листок какой-нибудь. Все равно хороши. Ты каплей крови подпиши.
Коль таково твое желанье, Исполним это мы кривлянье.
Кровь самый самобытный сок.
Не бойся! Нарушать союза не желаю!
К тому всех сил моих поток Стремится, что я обещаю.
В поток времен низринемся шумящий, В раскат событий настоящий!
И пусть довольство и нужда, Удача и беда
Меняются, как знают, век: Лишь в подвигах и виден человек.
Запрета нет тебе, ты знай. Везде, коли придет охота
Тебе что выхватить с налета, Так и во здравие вкушай.
Хватай, отбрось застенчивость далече.
Ты слышишь, тут о радости нет речи.
Я хмелю предаюсь мучительных отрад, Любовной я вражде и сладкой грусти рад.
Чтоб грудь моя, не алча знаний боле, Могла затем все горести вместить,
И что всем смертным выпало на долю, Я сам в себе желаю пережить,
Поверь, жую уже, мой милый, Я этот кус не первый век.
Его от колыбели до могилы Переварить не в силах человек!
Поверь мне, целое все это Подсильно Богу одному!
Лишь он один в сияньи вечном света, Мрак бездны предоставив нам;
А день и ночь пригодны только вам.
Что ж я, когда не в силах снесть Венца, которым всяк гордится, К которому душа стремится?
Ты напоследок-то, что есть, Хоть ты в парик кудрявый наряжайся,
Хоть на каблук аршинный подымайся, Ты все останешься чем есть.
Я чувствую, напрасно был я падок На все, что дух способен совмещать,
А как взгляну на собственный осадок, То бьющих сил там новых не видать;
Ни на волос не стал я выше, И к бесконечному не ближе.
На вещи ты такого взгляда, Как вещи принято ценить;
Но нам умнее взяться надо, Чтоб светлых дней не упустить.
Приободрись! Весь позабудь ты бред, И прямо пустимся мы в свет!
Скажу тебе: кто в критику зарыт, С животным схож в тоске голодной,
Которое злой дух по голому кружит, А корм кругом зеленый, превосходный.
С чего ж начнем?
Сейчас уйдем. - Пора. Что тут за грустная дыра?
Какой ты жизнью здесь живешь? Тоскуешь сам, тоскует молодежь.
Соседу это предоставь любому! Какая радость век промолотить солому?
Все лучшее, что можешь знать, Не смел ты юношам сказать.
- Уж там один в сенях шагает! - Его никак я не приму.
Давно бедняжка ожидает; И не помочь нельзя ему.
Ты дай берет мне свой и платье; К лицу наряд мне самому.
Мне предоставь теперь занятья!
Я в четверть часика окончу. - Удались. Тем временем ты в путь прекрасный снарядись!
Лишь презирай ты разум, знанья луч, Чем человек одним могуч,
Пусть силой волшебства игривой В тебя дух воцарится лживый, -
Тогда ты безусловно мой. -
Промчу его туда, где жизнь мятется По самым плоским пустякам;
Пусть липнет он, дрожит и бьется; Его алкающим устам
Предстанет все, чтоб есть и упиваться; Но тщетно он отрады будет ждать -
И хоть бы черту он не вздумал предаваться, Ему бы все несдобровать!
Я здесь еще с недавних пор. Дерзну ль вступить я в разговор
С тем мужем, что всеобщим мненьем Великим окружен почтеньем?
Я рад любезности речей! Не лучше многих я людей,
- Вы осмотрелись хоть отчасти? - Прошу принять во мне участье!
Я к делу приношу любовь, Деньжонок несколько и молодую кровь;
Мать отпускать меня едва могла решиться, Здесь настоящему хотел бы научиться.
Как раз на верном вы пути.
А мне хоть бы назад уйти;
Все стены, переходы только, Мне в них не нравится нисколько,
Совсем замкнулся белый свет, Нет зелени, деревьев нет.
А в зале, на скамейках, - разом, Заходит даже ум за разум.
Нужна привычка, милый друг. Дитя к родной груди не вдруг
Своей охотой припадет, А после всласть ее сосет.
Так и премудрости сосцами
Разлакомитесь после сами.
Я рад в ее объятья устремиться; Скажите мне, как этого добиться?
Во-первых, дайте мне ответ, Какой избрали факультет?
Ученым быть желаю страх, Что на земле и в небесах
Хотел бы знать я без сомненья, В природе, в области наук.
Вот настоящий путь, мой друг; И бойтесь только развлеченья.
Душой и телом я готов; Но было б хорошо при этом,
Хотя на несколько часов Повеселиться в праздник - летом.
Да, время мчится без оглядок; Его беречь научит вас порядок.
Возьмитесь, друг мой, вы за ум, Сперва Collegium logicum!
Тут дух ваш чудно дрессируют, В сапог испанский зашнуруют,
Чтоб осторожнее идти Он мог на мысленном пути,
А не совался б на авось Огнем блудящим вкривь и вкось.
На фабрике мыслей действительно тож, Что только на ткацком станке узнаешь.
Летает и взад и вперед челночок, Наступят, - и тысячи нитей мятутся,
И к ткани всеобщей невидимо льются, И тысячи нитей скрепляет толчок.
Философ станет вас учить, Что этому так и следует быть:
Что первое так и второе так, Поэтому третье, четвертое так,
А в-первых, да во-вторых принять, То в-третьих, в-четвертых и век не бывать.
Ученики повторяют сами Все это; - однако не стали ткачами.
Кто хочет живое познать, описать, Сначала старается дух-то изгнать;
Тогда овладел он отдельною частью, Лишь связи духовной не стало, к несчастью.
Ошеломлен всем этим я, Как будто в голове грохочет толчея.
Затем бы, чтоб не разбросаться, Вам метафизикой заняться!
Тут нужно вам над тем присесть, Что в мозг людской не может влезть;
В том, что в него хотя не входит, Прекрасное слово из бед выводит.
Но в полугодьи первом здесь Порядок заведите весь.
Пять лекций в день у вас пока; Входите в самый бой звонка!
Да приготовьтесь на дому, Вперив параграфы уму,
Тогда виднее будет вам, Что к книжке он не прибавляет сам.
Записывайте же, друг мой, Как будто сам диктует Дух святой!
Я не забуду! Мне на ум пришло, Какая польза в том таится,
Что вывел черным набело, То дома без забот хранится.
- Но изберите ж факультет! - К законоведенью охоты не имею.
На вас сердиться я не смею, Науки этой мне знаком предмет.
Законы и права передаются, Как бы наследственный недуг;
Из рода в род они плетутся, К чужим переходя не вдруг.
Тут ум в безумство обернется, Дар в муку. - Правнуку беда!
О праве, что при нас всегда, О нем никто не заикнется.
Усилили во мне вы отвращенье. Блажен, кто внемлет ваше поученье.
Хоть богословие я б, кажется, избрал.
Я б в заблуждение вводить вас не желал.
В науке этой, мнится мне, Путь верный не легко сыскать через мытарства;
В ней столько яду есть на дне, Который отличить так трудно от лекарства.
Тут тоже лучшее, вам слушать одного И клясться на слова его.
И вообще - держитесь слова! Тут вам дорога вся готова
И убеждение дано.
Но в слове ж быть понятие должно.
Прекрасно! Но к чему так мучиться некстати;
Как раз, где недочет понятий, Там слову стать и суждено.
Словами ловки спорить все мы, Словами создавать системы,
В слова мы верим, нам слова так милы, Из слова йоты выкинуть нет силы.
Не задержал я вас едва ли, Но все решаюся трудить.
О медицине, может быть, Вы мне словечко бы сказали?
Так тон сухой мне надоел, И снова хочется быть чертом.
У медицины нет препятствий на пути; Учитесь, - мир большой и малый вам открыт,
Чтоб после дать всему идти, Как Бог велит.
Что пользы рыться в грудах книг, Всяк труд подъемлет подходящий;
Но кто схватить умеет миг - Ум настоящий.
Вот вы прекрасно сложены Я чай и смелости довольно.
В себя поверить вы должны, Поверят вам и все невольно.
Вам женщины незаменимы; Их охи, ахи, в добрый час,
Тысячи раз Все с той же точки исцелимы.
Коль вид ваш веру в них возбудит, То ваше дело в шляпе будет.
Титул вас должен вывесть в моду, Затем, что вы искусный человек;
Потом за все хватайтеся с приходу, Чего другому не дождаться век,
Пожмите пульс меж разговором, Потом спешите с пылким взором
Свободно стройный стан обнять, Не туго ль стянута? - узнать.
Вот это стало лучше! Видишь, как и где?
Теория, мой друг, сера везде,
А древо жизни ярко зеленеет.
Клянусь, все это сном каким-то веет.
Дерзну ли к вам явиться я опять, Чтоб всей-то мудрости внимать?
Чем я могу, готов помочь.
Ну, как же так уйти мне прочь.
Вот мой альбом, благоволите, В знак снисхождения черкните!
Прекрасно!
Eretis sicut Deus, scientes bonum et malum.
Послушайся ты слов змеи-старушки - нутко; В богоподобии тебе придется жутко!
Куда ж теперь?
Как вздумаем с тобой. Посмотрим малый свет, посмотрим и большой.
Веселость, пользу ты почуешь, Как этот курс переликуешь!
Теперь мне трудно жить учиться; Никак не мог я к свету примениться;
Я при других так мал, стеснен, И буду я всегда смущен.
Любезный друг, чего ты так робеешь? Коль веришь ты в себя, так ты и жить умеешь.
Но как нам выйти из тюрьмы? Где кони? Где карета? Слуги?
Вот этот плащ раскинем мы; И полетим быстрее вьюги.
Немножко воздуху горячего добуду, И понесет он нас повсюду.
При легкости успешен будет взлет Я поздравляю, - жизнь тебя другая ждет.
И не хохочут? и не пьют? Пугну, кто будет киснуть тут!
Вы словно мокрая солома, А чай веселость вам знакома.
Твоя вина; и сам-то ты хорош, Ни глупостью, ни свинством не займешь.
То и другое на!
Сугубая свинья!
По просьбе стал такою я!
Вспорхни голубчик соловей,
Поклонов тысячи снеси красе моей.
Красе поклонов нет! Пустячные приветы!
Поклон и поцелуй! уж не закажешь мне ты!
Отворилась я в ночи, Отворилась - постучи.
Затворяюсь - все ушли.
Пой! пой! ты славь ее, хвали!
Как насмеюсь-то я, о Боже! Меня уж провела; с тобою будет то же.
Каких поклонов этой кошке, Как только выбить ей окошки.
Тебя по первому я следу Введу в веселую беседу,
Как жить легко увидишь сам. Тут что ни день, то праздник молодцам.
Вот эти в месте незнакомом,
И тотчас видно по приемам, Они с дороги, часа нет, с большой
Ты прав, действительно! Хвалю я Лейпциг свой! Он маленький Париж - людей он образует.
- Кто эти пришлецы? Ты как считаешь их? - Дай срок по этому вопросу!
У них я за вином, в единый миг Червей повытащу из носу.
Должно, высокого рожденья; У них и вид пренебреженья.
Не с рынка ль крикуны? хоть об заклад я с вами.
Быть может.
Погоди, - я их нажму!
Ведь не почуется же черт ни одному, Хоть тот схвати его когтями!
Почтенье господам!
Мы тем же воздаем.
Позволите ль и нам местечко тут занять? Уж станем, коль вина хорошего здесь нету,
- Мы обществом себя вознаграждать. - Избаловались, видно, вы по свету.
Здесь, как послышалося нам, Все пели хором так согласно?
Судя по сводам и стенам, Тут песнь должна звучать прекрасно!
- А вы, пожалуй, виртуоз? - Ах, нет! охоты тьма, да силой не дорос.
Хоть песню!
- Сколько вам угодно, господа. - Лишь текст бы не был слишком пресен!
Мы из Испании сюда, Страны вина и чудных песен.
Король жил благородный, При нем блоха жила -
Прислушайтесь! Блоха! Ну кто когда слыхал? Блоха! Вот гостью-то зазвал!
Король жил благородный, При нем блоха жила.
Как сын единородный, Мила ему была.
Позвал он раз портного, Вошел портной: взгляни!
Сшей весь наряд ей новый И брюки пригони!
В шелк, бархат разодета, Явилася она,
Сверх лет, на все на это, Крестом награждена.
И в министерском, пестром С звездою кафтане.
Почет ее всем сестрам, И при дворе оне.
Господ и дам, не шутка! Грызть стала вся семья,
И королеве жутко, И камер-фрау ея!
И их чесать не смели, И щелкать ноготком.
А мы на нашем теле И щелкаем, и бьем.
- Романс на славу! Разлихой! - Будь так со всякою блохой!
Ты изловчись - и схватишь неравно!
Да здравствует свобода и вино!
Стакан свободе в честь и я бы рад испить, Да вина-то у вас могли бы лучше быть.
Мы просим так не говорить!
Обидится хозяин, я боюсь;
А то бы мог я для начала Гостям поднесть из нашего подвала.
Давайте! Быть в ответе я берусь.
Вино хорошее лишь честь вам принесло бы, Но слишком малые не наливайте пробы.
Когда приходится судить, Я полон рот хочу налить.
Скажите, вам какие вина любы?
Как? разве можете различных предлагать?
Я каждого прошу избрать.
Эге! А ты уже облизываешь губы.
Коль выбирать, - рейнвейн я пить всего согласней. Отечество дары приносит всех прекрасней.
Немного воску мне на пробки восковые!
Ах, это фокусы пустые!
А вам?
Шампанского вина. Да, чтоб игра была видна!
Нельзя гнушаться век чужбиной неизвестной, Хорошее вдали нередко может быть.
Француза полюбить не может немец честный, Его вино же станет пить.
Мне кислое ужасно вяжет рот, Я предпочту вино послаще!
Токайским угощу вас даже.
Нет господа, смотрю я вот И вижу сам, смеетесь вы над нами.
ЭХ! ЭХ! С такими господами Не много ль это затевать?
Скорей! Решайтесь заявлять! Каким вином служить могу я?
Да всяким! что тут толковать!
Гроздья на лозе, Роги на козе!
Хоть дерево лозы, но сок их желанный, Вина может дать нам и стол деревянный.
Вот на природу взгляд прямой! Тут чудеса! ручаюсь головой!
Ну, пробки вон! и каждый пей!
- О, ключ, сладчайший из ключей! - Зато, никто и капли не пролей!
Нам, словно пятистам свиньям, По-каннибальски любо!
- Народ свободный! Видишь как живут! - А я готов бы удалиться.
Ты погляди, и бестиальность тут Должна отлично проявиться.
- Сюда! Горю! Огни зажглись! - Стихия милая, уймись!
То капелька одна огня из кухни адской.
Что это значит? Стой! что за подвох дурацкий? Не знаешь видно нас? Нет, братец, не наткнись.
Ты, бочка винная, молчать!
Ах, кочерга! Еще грубить ты смеешь сдуру?
Постой! тебе мы вздуем шкуру!
Горю, горю!
Тут волшебство! Он вне закона! режь его!
По призрачным словам, Обман по всем местам!
Вы будьте здесь и там!
Где я? Прекрасный вид какой!
Знать виноградники?
И грозды под рукой!
Беседка, не сыскать тенистей; Что за лоза! какие кисти!
Обман, спади с них пеленою!
Шутить вам с чертом не пришлось.
Что это?
Как?
Ужель твой нос?
А твой я ухватил рукою!
Мне помнится, я будто пил вино.
Один обман, затмение одно.
А виноград-то, что манил повсюду?
Вот говори, как не поверить чуду!
Все это волшебство - уродство! Скажи, такое сумасбродство Способно ль исцелить меня?
Какой совет старуха дать мне может? И точно ль эта пачкотня С костей моих лет тридцать сложит?
Вот пара - любо-дорога! Вот и служанка! вот слуга!
Хозяйки видно дома нету?
Гулять захотела,
В трубу улетела! -
Когда ж ей снова прилететь?
Успеем лапы отогреть.
Ну что же? Нравятся ли звери?
Уж верно гаже не найду!
Нет, разговор, какой теперь веду, Мне больше нравится всего, по крайней мере.
Вот вам и свет.
Задержки нет,
Бежит поныне.
Стеклянный звон,
- Но хрупок он. - Пусть в середине.
- Блестит с боков; - Но прочь готов - Я, по причине.
- Сынок, играть Оставь опять! - Знать вам неймется!
Тут глина, - глядь И разобьется.
Что вижу я? Какой здесь лик небесный В волшебном зеркале увидел я!
О дай, любовь мне твой полет чудесный, Чтоб унестись за ней, в ее края!
Как ей воздать достойную хвалу? Возможно ль на земле ее сыскать?
Что ж, если Бог шесть дней трудился,
И крикнуть браво сам решился, Тут можно толку ожидать.
Ау! Ау! а вот и я! Ах, ты проклятый зверь! свинья!
Забыл котел! Спалил меня! Проклятый зверь!
Кто в эту дверь?
Кто здесь теперь? Как смели к нам? Что нужно вам?
Ах сто чертей Вам до костей!
Иль красного плаща не признаешь?
Петушьего пера ты не узнала? Чтоб назвался я видно пожелала?
Или лицо мое не то ж?
Схожу с ума - и стариной тряхну, Как вижу я их милость сатану!
Не смей меня ты звать, как в старину.
Чем это имя гнев могло ваш заслужить?
Оно уж баснь, и все над ним смеются; Но людям от того не лучше стало жить:
От злого отошли, а злые остаются.
Я господин барон, - ты уши приготовь,
Я кавалер, каких и мало.
Ха, ха! да с вами тут беда! Вы сорванец, - и были им всегда!
Вот друг, ты можешь поучиться, Как надо с ведьмой обходиться.
Скажите, чем служить вам, господа?
Известного нам соку дай сюда! Но я прошу какого нету старе; Удваивают силы в нем года.
Охотно! Я бутылку знаю, Я и сама к ней припадаю, Уж нет и вони в ней, так сок-то притомлен,
Стаканчик я налью, - и выпьет не услышит. Но если будет пить без подготовки он,
Вы сами знаете, он часу не продышит.
Мы с ним приятели, из кухни мне твоей И угостить его не жалко на здоровье.
Круг обводи, проговори присловье, И чашку полную налей!
Скажи мне, сделай одолженье, Что за безумные движенья?
Все надувательство одно, - Оно противно мне давно.
ЭХ вздор! - Все насмех лишь от скуки;
Не будь так неуместно строг! Как врач она выкидывает штуки,
Чтоб сок тебя оправить мог.
Зачем чудесить, Один будь десять,
Как два уйдет, В трех будет чет. Считай, не бойсь!
Четыре брось! А пять и шесть
Велят зачесть За семь, да восемь, Хоть ведьму спросим!
А девять, десять Забрось сперва.
Вот это ведьмам дважды два!
Старуха бредит, знать, в припадке.
О, это лишь одни начатки;
А человек привык, услышавши слова, Предполагать, что тут и мысль должна быть скрыта.
Хоть знанья власть Нам не под масть. Себя напрасно мучишь!
Но думать брось, - И принеслось, Все без труда получишь.
Пей, пей! все детские мечты! Сейчас все радости на сердце устремятся.
Сошелся с чертом ты на ты, И станешь пламени бояться?
- Теперь и вон! Тебе нельзя стоять. - Мой сок во здравие; господ я не обижу!
Ты если вздумаешь за труд свой получить, - Так на Вальпургии увижу.
Но в этом зеркале как образ тот оставлю! Позволь взглянуть хоть под конец!
Нет, нет! я вскорости доставлю Тебе живьем всех женщин образец.
С напитком этим будешь с жаждой Елену видеть в бабе каждой.
Прекрасной барышне почтенье! Дерзну ль сопровождать? примите предложенье.
Не барышня и не прекрасна, На провожатых не согласна.
Клянусь, прелестное дитя! Не видывал подобной я;
Благочестива и кротка, А также несколько резка.
Подобных уст, подобного лица, - Я в жизни не забуду до конца!
Как опускала ресницы она, Проникло в сердце мне до дна;
А как меня она отбрила, Так восхищение как мило!
Слышь, ты достань мне эту вот!
- Которую? - Что шла тут, - без сомненья.
Нет, эта от попа идет, Он отпустил ей прегрешенья;
Припал я к двери на мгновенье, -
Нельзя невинней быть, скромней, - И каяться-то не в чем ей. -
Моя тут сила не возьмет!
Пятнадцатый ей верно год.
Ты говоришь-то как ходок, Которому что ни цветок -
То подавай; - хоть благодать, Хоть честь, - он все готов срывать.
Я рад бы, - только не готов.
Ну, ты профессор дураков, Оставь законы все пустые!
Пойми — и часу не просрочь, Коль ты не в силах мне помочь
Ее обнять сегодня в ночь, - С тобою в полночь мы чужие.
Подумай, как чего желать!
Я две недели должен ждать, Чтоб случай вызвать понемножку.
Когда б на полдня я остыл, Я б даже черта не спросил, Чтоб соблазнить такую крошку.
Послушать, точно ты француз; Но я тебя прошу не обижаться:
Что пользы прямо наслаждаться? Совсем другой выходит вкус,
Когда, задавши круг большой, Ты финтифлюшек мишурой
Подводишь куколку к развязке; Как говорится часто в сказке.
- К чему? Я голоден и так. - Без раздражений и без врак!
Но знай, прекрасное дитя Не думай ты увлечь шутя.
Ломить тут силой не годится; А надо в хитрости пуститься.
Достань мне что-нибудь от ней! Своди к ней в комнату скорей!
Достань с груди ее платок, Подвязку с этих милых ног!
Тебя готов я убедить, Что рад тоске твоей служить.
Минутки мы одной не потеряем, Еще сегодня к ней мы в комнату слетаем.
Покажешь мне ее? отдашь?
Ну вот! Она к соседке в дом пойдет.
Тем временем ты без хлопот, Питаясь чудною химерой, Дыши отрадной атмосферой.
- Не отправляться ль? - Обожди.
Ты мне подарок ей найди.
Сейчас дарить? что ж! так успех возможен! Давно местами я богат,
Где не один запрятан клад, Взгляну какой куда положен.
Желала бы я знать, кто был Тот господин, что нынче подходил!
Такой хороший, право, он, И в знатном доме он рожден;
Я это тотчас разглядела,
Не подошел бы он так смело.
Входи! Тихонечко входи!
- Прошу, ты сам-то отойди! - Вот чистота где, - погляди.
Привет тебе, отрадный полусвет! В моем святилище разлитый.
Встречай меня живой любви привет! Росой надежды сердце обнови ты.
Здесь тишина повсюду разлита, Порядок, чувства совершенство!
Здесь в этой бедности какая полнота В такой тюрьме, и сколько тут блаженства!
А здесь!
Блаженства дрожь меня взяла! Здесь рад сидеть я целыми часами.
Природа! здесь ты золотыми снами Взлелеять Ангела могла.
Дитя лежало здесь; в груди его дышала Вся нежность жизни молодой,
Здесь постоянно возникало - Все, что явилось красотой!
А я! что привело меня? Как глубоко я тронут, слышу я!
Зачем ты здесь? Что давит грудь твою? Несчастный Фауст! Тебя не узнаю.
Волшебные ли здесь витают сны? Рвался я прямо насладиться,
И вот пришлось в любовном сне разлиться! Иль мы среды игрушкой быть должны?
А если б вдруг ее я повстречал, О как бы сам я ужаснулся!
Большой болван, как стал бы мал! У ног ее бы растянулся,
- Скорей! она идет, я вижу. - - Вон! Вон! я не вернусь назад!
Вот ящик; он тяжеловат, Кого другого уж обижу.
Ты в шкаф поставь его скорей; Клянусь, она не взвидит света;
Я там наклал таких вещей, Что от другой бы ждал привета, А дети - дети, и игра - игра.
- Решиться ль мне? - Вот спрашивать пора.
Ты драгоценности припрятать хочешь что ли? Так сладострастие твое
Пусть время сбережет свое И мучиться меня не заставляет боле. Не скупостью же ты, конечно, заражен?
Я в голове чешу и руки зазудило - Скорее вон!
Чтоб только твой любовный сон Прекрасное дитя осуществило;
Скорей!
Как душно здесь, я задохнусь.
А на дворе совсем не зной.
Чего-то словно я боюсь! - Хоть мать скорей бы шла домой.
Жил в Фуле король, - до могилы
Он верен был душой,
Ему, умирая, вручила Любовница кубок златой.
Перед своей кончиной
Он земли поделил, Все роздал до единой,
Но кубка не дарил.
Вот с рыцарской семьею Сидит он у стола,
Где замок над волною Морской взнесла скала.
Встал бражник неизменный, Испил вино до дна,
И ринул кубок священный Туда, где щумела волна.
Он видел, как мелькнул он, Черпнулся и пропал,
Тут сам глаза сомкнул он,
Уж капли не пивал.
Попасть сюда как ящик мог?
Я затворила на замок. Как странно! может быть в залог
Он принесен - и мать могла Деньгами под него ссудить.
На ленте ключик я нашла;
Попробую замок открыть.
Гляди! О Господи! Что это? Чьи это вещи дорогие?
Вот мне сережки бы такие!
Не так на вас сейчас глядят.
Хоть молода ты, хоть прекрасна, Все превосходно, да напрасно. - Внимания не обратят.
Похвалят лишь с участием бесследным.
К богатству льнут,
Богатства ждут Все! Ах, и горе же нам бедным!
Клянусь отверженной любовью! пылом ада! Знай хуже что, клялся б и тем я! Вот досада!
И в чем беда твоя? Подобного лица и видеть не случится!
Готов бы к черту провалиться, Когда б сам чертом не был я!
Иль голова твоя сбиваться с толку стала? Тебе так бушевать ужасно не пристало!
Подумай, тот убор, что Гретхен я припас, Поп подцепить сумел как раз!
Мать эту штуку усмотрела, И вмиг сомненье возымела.
У этой бабы чуткий нос, Он на молитвеннике взрос,
И чует всюду, в каждый след, Святая это вещь, иль нет.
Мать за попом послала скоро; Тот понял все из разговора.
Взглянул и говорит: рассудок На путь вас истинный навел.
Кто побеждает, - приобрел. У церкви все варит желудок.
Она и страны пожирает, А все же сытой не бывает.
Не вредно церкви без сомненья, Неправое приобретенье.
Обычай общий; - он таков У королей и у жидов.
Забрал тут серьги и цепочки Он как грибки поодиночке,
И даже не благодарил, Орехов словно навалил,
Небесные всем посулил награды, Они сердечно были рады.
А Гретхен?
Стала тосковать, Не знает как чего желать,
Убор ей голову вскружил, А больше тот, кто приносил.
Мне жаль бедняжечки моей.
Убор достань ты новый ей! Да прежний плох был, знаешь сам.
Все шутки этим господам.
Ты постарайся, не ленись, К ее соседке подкатись.
Ты черт не будь же размазней, Достань ты мне убор другой!
Да сударь, ваш слуга ослушаться не смеет. Как с дураком влюбленным быть?
Он солнце и луну и звезды все рассеет, Чтоб только милой угодить.
Мой муженек, чтоб Бог ему простил, Со мною дурно поступил!
Ушел шататься, - тесно в доме. - Вот и одна я на соломе.
А кажется, ему я не грубила И, видит Бог, как я его любила,
Бытъ может уж Господь успел его прибрать.
Где мне свидетельство-то взять?
Я, Марта, к вам.
Дружок, зачем?
Я вся дрожу, чуть не упала!
В шкапу я ящик увидала Такой, как был и перед тем,
А вещи, - не было таких И в том - чудесных, дорогих.
Про них ты матери ни слова! Она попу отдаст их снова.
Гляди! Ах! обрати вниманье!
Ах ты счастливое созданье!
Жаль! что нельзя в них ни гулять, Ни даже в церкви их казать
Ко мне почаще укрывайся, Тихонько здесь, в уборе этом всем,
Пред зеркалом часочек прогуляйся, Мы налюбуемся вдвоем.
А в праздники ты станешь надевать По малости, - и людям их казать.
Сперва цепочку, серьги там одни. Мать не заметит; ей пожалуй что сболтни.
Но кто два ящика принес-то? Тут дело кажется неспроста!
О, Боже! Ну как мать идет! - я вся дрожу.
Чужой там господин.
Войдите!
Я прошу прощенья наперед у дам, Что прямо так вхожу я сам.
О Марте Швертлейн я спросить два слова!
Я самая. Я отвечать готова!
Теперь я знаю вас, - и впредь я очень рад; Но гости знатные у вас сидят.
Простите, что вошел без зова, Но в полдень к вам явлюсь я снова.
Дитя! Вот чудеса пошли! Тебя за барышню сочли.
Бедняжка я, и господину Дала к любезности причину.
А весь чужой на мне убор. -
Но он один, а ваш и взор
Блистает благородной волей;
Я рад, что остаюсь тут долей.
- С чем вы пришли? Хочу скорей - - Желал бы лучших я вестей!
И не хотел бы вызвать стонов. Муж умер ваш и шлет поклонов.
Он умер? Милый друг! Ахти! Он умер, ах, не в силах я снести!
- В отчаянье не приходите! - Печальной повести внемлите.
Я полюбить весь век свой не желаю, Утраты я не вынесу, - я знаю.
Грусть в радости, а радость в грусти вечно.
Скажите же, как умер он?
Он у Антония, сердечный, Там в Падуе похоронен,
На благодатнейшем погосте Свои он успокоил кости.
- А мне вы ничего затем не сообщите? - Большую просьбу приношу:
Вы триста панихид по мертвом закажите! Во всем другом не взыскивать прошу.
Как! безделушки даже никакой?
Какую в сумочке рабочий припасет, Да в память принесет,
Скорей попросит подаянья! -
Мадам, скорблю я сам душой; Но все ж на ветер он не бросил достоянья.
Он о своих проступках сожалел, И очень о своем несчастии скорбел.
Как трудно людям жить и гибнуть без пути!
За упокой его последний грош отдам уж.
Достойны вы сейчас же выйти замуж: Такое вы прелестное дитя.
- Ах нет, черед не вышел мой. - Коли не муж, так кавалер любой.
Какое райское блаженство, Обнять такое совершенство.
Не принят здесь подобный обиход.
Ну, принят или нет! а все один исход!
Да расскажите мне!
Я в час его кончины Был у его одра; То был навоз один,
Но умирал он, как христианин, А за собой еще он находил причины
Как должен, он твердил, себя я ненавидеть, Что мог так долг попрать и так жену обидеть.
Ах, тяжело! Он продолжал, стеня, Хотя б простить меня она в душе решила!
Мой бедный муж! Уж я давно ему простила.
Но видит Бог! она виновнее меня.
Он лжет! как! лгать перед кончиной этак!
Он верно бредил под последок, Коль я могу судить о чем.
Он говорил: когда из Мальты я Отплыл, я за жену и за детей молился,
И до небес дошла молитва, знать, моя, В плену у нас корабль турецкий очутился,
Который вез казну великому султану. - Тут было роздано возмездье храбрецам.
Я получил, скрываться в том не стану, Часть приходящуюся сам.
Ах что? Ах где? Ее он не зарыл ли?
Не знаю подлинно; он денег не спустил ли?
В Неаполе с ним барышня сошлась, Когда уже в трудах не изнурял он силы;
Она его любить так верно принялась, Что это чувствовал он даже до могилы.
Ах! он подлец! Детей грабитель! Беда, нужда со всех сторон, А он такой же расточитель!
Вы видите, за то и умер он.
Когда б я стал на место ваше, Хоть горевал бы год, другой,
- Меж тем дружка высматривал бы краше. - О, Боже! Все ж каков был первый мой,
Едва ль другой отыщется на свете! Подобный дурачок найдется ль средь живых.
Он только странствия любил все эти, Вино чужое, жен чужих И эти проклятые кости.
Ну можно было и терпеть,
Когда и он без всякой злости Мог и на вашу жизнь смотреть.
Клянусь, с таким условьем сам Кольцо в обмен отдал бы вам!
Вы только шутите из лести!
Нет, от нее пора бежать! Готова черта на слове поймать.
А ваше сердце все на месте?
- Как мне вас понимать? - Невинное дитя!
Прощайте, барыни!
Не шутя! Свидетельство-то мне, премного б одолжили, Как, где, когда дружка вы схоронили.
Порядок век блюдя во всех предметах, Про смерть его прочесть желала бы в газетах.
Двух очевидцев может быть Довольно, дело подтвердить.
Товарищ у меня приличный, - Он явится на ставке личной, Мы с ним придем.
Прошу я вас!
А вот и девушка как раз?
Он светский малый; но прямой, И предан барышням душой.
Сгорю я со стыда пред этим господином.
Да ни перед царем единым.
Вот там в моем саду, за этим домом, Сегодня вечерком мы ждем вас со знакомым.
- Ну что? Каков успех? Дождусь ли я? - А, браво! Весь горишь как жар ты?
И Гретхен вскорости твоя. С ней вечером увидишься у Марты,
Вот женщина; уж рождена Цыганкой, сводней быть она!
- Чудесно! - Но и к нам есть просьба, милый мой.
Услуга требует другой.
Мы показать должны, в том только вся услуга, Что прах ее покойного супруга
Был в Падуе похоронен.
Умно! И должен путь туда свершить сперва я!
Запела simplicitas! - Тут выход не мудрен; Ты засвидетельствуй, не зная!
Другое выдумай! То выдумка плохая.
О муж святой! Давно ли освящен? Как будто в жизни уж поныне,
Ты лжесвидетельств не давал? - О Боге, о душе не сам ли ты вещал,
О мире, доходя до всех его начал, Определений ты не ставил ли в гордыне?
Да с медным лбом, с отвагой огневой? А загляни в себя ты честно,
Ведь это все тебе не более известно Кончины Швертлейна самой!
- Ты все софист и вечный лжец. - Когда бы я не знал людских сердец
А завтра неравно случится, У Гретхен станешь горячиться,
И бедненькой в любви божиться!
Оставь! Ну да! Когда горю я, Когда весь пыл, всю эту дрожь Назвать и слова не сыщу я,
И в целом мире сердцем снова Ищу достойнейшего слова, И этот пыл с стремлением сердечным
Я называю вечным, вечным, - Иль это дьявольская ложь?
А прав-то я!
Послушай-ка! Оставь - Пожалуйста, мои хоть легкие жалея: -
Кто хочет правым быть, лишь языком владея, Тот будет прав.
Пойдем. - Наскучила мне эта болтовня. Ты прав уж тем, - что нужно для меня.
Я чувствую все снисхожденье в вас Ко мне, - и я стыдом сгораю небывалым.
Кто странствует, привык уже подчас Довольствоваться слишком малым;
И я уверена, муж опытный такой Не может занят быть моею болтовней.
Один твой взгляд и звук речей Дороже мудрости мне всей.
Не беспокойтесь! что вам за охота И целовать? Она жестка, груба!
Не минет этих рук и черная работа; Мать на взысканье не слаба.
А вы, сударь, вы вечно на пути?
Ах, ремесло и долг! Не в вашей это воле!
Как тяжело порой из мест иных уйти, А все нельзя остаться доле!
В порывистых годах куда ни шло Носиться по свету, испытывая силы,
Но вот лета приносят зло, И так холостяком тащиться до могилы Кого-либо к добру едва ли привело.
Предвижу это с содроганьем!
Размыслите о том за время со вниманьем.
Да, вон из глаз, из сердца вон!
Вы с вежливым сдружились обращеньем.
Не мне чета; разумнейшим сужденьем Ваш круг знакомства наделен.
Ах, жаль, что в простоте невинность никогда Себя и всей цены своей не сознает!
Что скромность нежную смиренному рассудку Готовы мы в вину поставить и считать -
Попомните меня единую минутку, Достанет времени о вас мне вспоминать.
- Вы все одни? - Да, хлопоты все дни. Хоть необширные они.
У нас служанки нет; вязать, мести, варить, Шить надо мне, беги туда, беги обратно,
А матери моей трудненько угодить, - Так аккуратна!
Теперь мои поразвязались руки: Мой брат солдат,
Сестричка умерла. С ребенком этим, что я горя приняла,
Но я бы с радостью опять пошла на муки, Будь жив он.
Ангел был, коль сходен был с тобой!
Вскормила я его, - тянулся он за мной.
Чистейшую из всех ты радость испытала.
Но сколько я и горя принимала. Малютки колыбель стояла близ меня, В ночное время, -
Чуть бывало шевельнется - Проснусь и я; То надо напоить, то взять к себе; неймется, -
Кричит. - тогда вставай, на месте не сиди, А с ним по горнице взад и вперед ходи,
А поутру опять к корыту подходи; На рынок, в кухню будь готова, Сегодня так и завтра снова.
Веселье не пойдет на ум тут, сударь мой; Зато как вкусен хлеб и сладостен покой.
Задача бедных женщин тяжела: Холостяка нельзя исправить.
А ведь любая б, кажется, могла На лучший путь меня направить.
Еще ни с кем вы так-то не встречались? И сердцем вы нигде не прилеплялись?
Пословица гласит нам: свой очаг, Да добрая жена всех выше благ.
Я говорю: таких вы мыслей не держали?
Меня везде любезно принимали.
Я спрашиваю: мысль питали ль вы сердечно?
Кто с женщиной шутить осмелится беспечно?
Ах, вы не поняли!
Ужасно жалко мне! Но понял только я, что вы добры вполне.
Так ты, мой ангелок, сейчас сообразила, Узнала ты меня, когда я в сад вошел.
Вы не заметили? Глаза я опустила.
И ты простила мне, что подошел
Так дерзко я, хотя тогда ты волновалась, Когда намедни ты из церкви возвращалась?
Я смущена была, мне это было ново; Худого про меня никто б не мог сказать.
Подумала я: он чего-нибудь дурного Иль наглого во мне не мог ли увидать?
И признаюсь, никак не знала я, Что в пользу вашу здесь уж стало шевелиться;
Но верно то, я злилась на себя, Что я на вас сильней не в силах злиться.
Душа!
Позвольте!
Это что? букет какой?
Нет, так, забава.
Как?
Не смейтесь надо мной.
Меня он любит, - нет -
Что шепчешь ты?
Он любит, - нет, он любит, - нет,
О ты очей отрадный свет!
Он любит, - нет Меня он любит!
Дитя мое! Прими ты речь цветка За приговор небес. тебя он любит! Поймешь ли ты слова? тебя он любит!
Я трепещу!
О не дрожи! Пусть этот взор
И пусть руки моей пожатье Проговорят, чего сказать нет слов:
Вполне предаться, чувствуя блаженство, Которое должно быть вечно!
Да, вечно! Ведь его конец бы был Отчаянье. - Нет, без конца! и вечно!
Уж скоро ночь.
И мы уйдем сейчас.
Я б вас просила дольше здесь остаться; Да место-то прегнусное у нас.
Здесь все, как словно им и нечем заниматься, И дела точно нет другого,
Как у соседа все высматривать любого. А тут пойдут судить, не избежишь речей.
- А наша парочка? - Порхнула в липник тот. Вот птички вешние!
- Он кажется к ней льнет. - Она к нему. Таков закон вещей!
- Идет! - Плутовка, как, смеяться надо мной? Постой же!
Друг! Тебя люблю я всей душой!
- Кто там? - Приятель!
- Зверь! - Расстаться не пора ль?
- Уж поздно, сударь. - Мне вас провожать нельзя ль?
Мать стала бы меня - прощайте!
Так не ждать? Прощайте!
- Добрый путь! - Увидимся опять!
О, Господи! чего, чего Не передумал он всего!
А я в смущении гляжу И ко всему лишь да твержу.
Заговорит - я как во сне, И что он мог найти во мне?
Высокий дух, ты все послал мне, все, О чем просил я. Не вотще свой лик Ты обратил во пламени ко мне.
Отдав мне в царство чудную природу, Ты дал мне сил ценить ее, вкушать. К ней разрешил не доступ лишь холодный,
А даровал взглянуть ей прямо в грудь, Как будто в грудь приветливую друга.
О, я познал теперь, что человеку Не ведать совершенства. К наслажденью,
Ведущему меня к богам все ближе, Ты приобщил мне спутника, с которым
Уж я расстаться не могу, хоть он В моих глазах меня же унижает,
Как все твои дары, единым словом.
В моей груди он будит пламень дикий, Чтоб дивную ту омрачить картину.
Так восхотя, ищу я наслаждений, И в наслажденьи жажду восхотеть.
Вести такую жизнь не надоело знать? Как на одной стоять затее?
Прекрасно это все однажды испытать; А там чего бы поновее!
Поймешь ли ты, каким приливом сил Пустынный этот вид мне душу оживил?
Но если б понял ты хоть частью, Как истый черт, ты помешал бы счастью,
Сверхчувственно - могу сказать! В росе, в горах, да по ночам шагать,
И с небом и с землею обниматься, До божества пытаясь раздуваться,
Вкушать в гордыне не весть что такое? В блаженстве утопать, все позабыв земное,
И сына праха заглушив; И вдохновения прилив Закончить чем?
Оставлю уж в покое.
Фи гадость!
Видишь ли, тебе не нравлюсь я. Фи! вправе говорить ты, нравственность блюдя,
И уши чистые то пропускают мимо,
Что чистым всем сердцам вполне необходимо.
Мне кажется, чем по лесам скитаться, Великий муж бы, не шутя,
Мог это бедное дитя Вознаградить за нежность постараться,
Тоска ее ужасная берет; То станет у окна да все глядит, как тучи
То тянутся, то наплывают в кучи, "Когда б была я птичкой!" запоет.
Так целый день, гляди и ночь пройдет То весела, потом грустна,
То вдруг слезами вся зальется, Потом как будто и уймется, И все влюблена.
- Змея! Змея! - Ага! тебя поймал же я! -
Проклятый! к делу и не к делу, Прекрасной женщины не поминай!
И похоти во мне не возбуждай К ее ты сладостному телу! Прочь, сводник!
Ты меня бранишь, а мне забавно.
Бог, что девиц и парней создавал, В том силу главную признал, Чтоб случай подвести исправно.
Пойдем! Подумаешь, вот горе! Ведь ты у милой будешь вскоре, Не смерть, а счастье впереди.
Что мне и рай ее дыханья? Могу ль забыть ее страданья Я даже на ее груди?
Я разве не беглец? и не безумный? Не выродок слепой, познавший страсть,
Я под ее покой решился подкопаться! Подобной жертвой ад, ты можешь услаждаться!
Чему уж быть, пусть будет поскорей! Ты, черт рассей измученную душу!
Пусть на себя судьбу ее обрушу, Погибнуть чтоб со мной и ей.
Опять кипишь ты пылаешь! Ступай, утешь ее глупец!
Где в бедной голове ты выход потеряешь, Тебе мерещится конец.
Хвала тому, кто действует смелей! И огнь и воду ты ведь человек прошедший.
По-моему нет ничего глупей, Как черт в отчаянье пришедший.
Прости мой покой, Тоска в груди;
Никогда мне его - Никогда не найти.
Где он не со мной, Все гроб пустой;
Глядеть на свет Охоты нет.
Мой бедный ум Пошел кругом,
Мой бедный смысл Исчез во всем.
Прости мой покой, Тоска в груди;
Никогда мне его - Никогда не найти.
За ним лишь гляжу я Из окна.
За ним лишь иду я Из дома одна.
Какая поступь, Как сложен,
Кто улыбнется, Кто глянет как он?
И эта речь, Как пенье струй,
И рукожатье, И поцелуй!
Прости мой покой, Тоска в груди;
Никогда мне его - Никогда не найти.
Душа летит Его встречать.
Ах, как бы схватить И его удержать?
И целовать Его и млеть,
И в поцелуях Умереть!
Дай слово, Гейнрих!
В чем могу!
Насколько ты религии послушен?
Ты добрый человек, но я едва ль солгу, - Сказав, что к ней ты равнодушен.
Оставь, дитя! Мою ты сознаешь любовь;
За близких сердцу я готов пролить и кровь, Не стану отнимать я церкви у страны.
Нет, мало этого; мы веровать должны!
Должны ли мы?
Мне ль убеждать? Сам знаешь, И таинств ты не почитаешь.
- Я чту их. - Только без желанья.
Не приносил давно ты в церкви покаянья.
А в Бога веришь ли?
Кто вправе в целом свете, Я в Бога верую сказать?
Спроси священника иль мудреца, - в ответе Скорее можно бы насмешку услыхать Над вопрошающим.
- Итак, не веришь ты? - Как объяснить тебе, мой Ангел чистоты!
Кто назовет его? укажет И скажет: В него я верю.
Кто ощущает И сам дерзает Сказать: Не верю я?
И вседержитель, Всеохранитель
Не охраняет ли тебя Меня и самого себя?
Не свод ли неба там над нами? И не крепка ль земля под нашими ногами?
Не вечные ли звезды всходят Все выше, весело блестя?
Глаза в глаза тебе я не гляжу ль, И не стремится ль все К тебе и в голову и в сердце,
И веет тайной безответной Незримо, зримо вкруг тебя?
Наполни этим грудь со всем участьем, И если сердце вдруг замлеет счастьем,
Как хочешь это чувство назови, Любовью! счастьем! сердцем! Богом!
Я имени не знаю На это! - Чувство все;
А имя - звук и дым, вокруг Небесного огня.
Прекрасно это, добрый друг;
Священник то же, помню я, Иными говорил словами.
Все это говорят сердцами Все люди по свету кругом,
На языке своем родном. - Зачем мне на своем не высказать того же?
Послушать, так и с правдой схоже,
Но в этом есть изъян один; - В душе ты не христианин.
- Дитя! - И вижу я скорбя, В подобном обществе тебя.
Как так?
Тот человек, с которым ты хорош, Мне прямо в сердце острый нож:
В его присутствии стесненье я терплю. А то я всех людей люблю;
Как жажду я тебя увидеть, Так этого в душе готова ненавидеть.
И я его считаю шельмецом! Прости мне, Господи, коль ошибаюсь в том!
Такое я насилие терплю, Что стоит лишь ему меж нас появиться,
Я словно и тебя уж больше не люблю. При нем я б не могла молиться,
Как будто пробирает дрожь; С тобою, Гейнрих, верно, то ж.
Антипатия у тебя!
А мне пора домой.
Ах, хоть бы я Часок с тобой покойно мог остаться. Чтоб грудь на грудь, душа с душой сливаться!
Ах, если б я спала одна! Сегодня б я в ночи замка не задвигала;
Но мать чутка во время сна, И если б нас она застала, Я б тут на месте умерла!
Мой Ангел, в чем беду нашла? Вот пузырек! Три капли влить
В ее напиток и довольно, Чтоб в сон ее глубокий погрузить.
Тебя я слушаюсь невольно!
Надеюсь, ей вреда не будет в этом?
Не вызвался б иначе я с советом.
Друг, близ тебя стихает вся тревога, Куда велишь, иду я как во сне;
Я для тебя уж сделала так много, Что нечего и делать больше мне.
Мартышка-то ушла?
А ты шпионил снова?
Я все расслушал слово в слово, Из катехизиса пришлось вам отвечать;
Надеюсь, доктор, это вам здорово. А девушкам страх хочется узнать,
Блюдет ли кто закон по старине. Коль тут он тих, так сдастся, мол, - и мне.
А ты, чудовище, ты не поймешь никак, Что чистая душа, святая,
Глубокой верою полна, Которая в ее глазах Одна спасительна, - томится, помышляя,
Что сердцу милого погибшим счесть должна.
Сверхчувственный и чувственный мой друг, Проводит за нос вас девица.
Ты грязь и адской бездны дух!
А по лицу читать она премастерица. При мне она как будто не своя, Тревожу чувства в ней я маской небывалой;
Она предчувствует, что верно гений я, Коли не сам я черт, пожалуй.
Так нынешнюю ночь - ?
Тебе то что же?
И я порадуюся тоже!
- Ты о Варюше не слыхала? - Ни слова! Выхожу в народ я редко так.
Наверное. Вечор Сивилла мне сказала! Попала наконец впросак,
Доважничалась!
- Как? - Не говори, воняет! Коль ест она иль пьет, так этим двух питает. - Ах!
Вот наконец ей поделом; Довольно виснула на парне-то своем!
Довольно гуляла, На танцах, прогулках мелькала,
Стыда-то, совести не знала, Его подарки принимала.
Шептались, миловались, знай; А вот цветок-то и прощай!
Бедняжка!
Что о ней жалеть!
Как нам за прялкою сидеть, Да ночью не пускает мать, - Ей все с возлюбленным стоятъ; -
И на скамье и в тесном переходе Часами были на свободе.
Теперь пускай не погневится, В рубашку грешниц нарядиться!
- Он верно женится на ней. - Он не дурак. Такому молодцу
Везде простор и все к лицу. Уж он ушел.
Поступок нехорош!
Хоть он женись, а все ей будет то ж. Ей парни разорвут венок, А мы насыплем резки на порог!
Как прежде мне казались тяжки Проступки девушки бедняжки!
Для прегрешения чужого Бывало не находишь слова!
Гордилася я в собственных глазах! А вот сама я во грехах!
Но все, - что к этому вело, Ах! было нежно так! и так светло!
К молящей, Ты лик скорбящий Склони, пойми тоску мою!
Твоя кручина О смерти сына Мечом пронзила грудь твою.
К отцу взираешь, И воссылаешь Ты воздыханьем скорбь свою.
Кто знает, Как тает
Во мне вся сила до дна? Чем бедное сердце страдает,
Что дрожью его обнимает, Ты знаешь, ты знаешь одна!
Куда бы ни пошла я, Больна, больна, больна я, Тоска в моей груди!
Уйду ль и горе спрячу, Я плачу, плачу, плачу, И сердцу не снести.
Все стекла в моем окошке Слезами вновь политы!
Когда я сегодня срывала Тебе вот эти цветы.
Чуть солнце заблестело Поутру мне в окно,
А я опять сидела В постели уж давно.
Спаси! укрой рабу свою!
К молящей, Ты лик скорбящий Склони, пойми тоску мою!
Бывало на пиру ином, Как похвальба пойдет кругом,
И станет кто мне говорить И лучших девушек хвалить,
Сижу спокойно я себе, Внимая этой похвальбе. Молчу, а смех в душе таю,
И подыму стакан с вином, Да и скажу: всяк за свою!
Но есть ли где-нибудь кругом, Чтоб с Гретхен можно спорить ей, С сестрою дорогой моей?
И вот! - рвать волосы придется, На стенку лезть мне остается!
Рад подпустить тебе иголку Шельмец последний втихомолку!
А я, я, как преступник тайный, Потей от выходки случайной!
Хоть разможжи их кулаками - А все не назовешь лгунами.
Кто там? кто крадется вот тут? Их двое кажется идут.
И если он, его схвачу я, - И уж живым не отпущу я!
Как в ризнице там у окна Лампада вечная лишь светит вверх сильнее,
Теряясь в стороны слабее и слабее, И ночь кругом ее черна: Так и в груди моей все темно.
А мне так словно кошке томно,
Что вверх по лестнице крутой Взошла и скрылась за стеной;
И добродетельно я чувствую сперва Немножко похоти, немножко воровства.
Всего как бы манит и нудит Вальпургиева ночь опять!
Она же послезавтра будет, Тогда не жаль и не поспать.
Теперь послушай лютню ты мою, При блеске звезд и я смелее;
Я песнь моральную спою. Чтоб с толку сбить ее вернее.
Напрасно, верь, К дружку ты в дверь
Глядишь теперь, Катюша, пред денницей!
Тебя тайком, Введет путем,
Девицей в дом, Но пустит не девицей.
Так ты гляди! Себя блюди;
Того и жди Накличешь дней печальных!
Мы всем твердим: Вы ни с одним Не знайтесь с ним;
До колец обручальных!
Кого, проклятый! манишь там? Ах, крысолов - кривая рожа!
Сперва гудок ко всем чертям! И к черту песенника тоже!
Вы доктор тож, куда ни шло! За мной, когда я наступаю!
Свою шпаженку наголо! Колите вы! Я отбиваю.
- Ну, отбивай! - Да!
- И этот? - Что ж! я таки натерт
- Дерется он как черт! Но что со мной? Слабею как ребенок. - Коли!
- Увы! - Знать присмирел теленок! Теперь уйдем!
- Сюда! Сюда! - Огня скорей!
- Здесь спор и брань и звон мечей. - Один успел уж мертвым пасть!
- Убийцы, знать, ушли скорей? - Убит-то кто?
- Сын матери твоей. - О, Милосердый! что за страсть!
Я умираю! - говорить Недолгая статья.
Ты, Гретхен! Видишь, молода,
Еще глупа, в твои года Концов не можешь скрыть.
Тайком хотел тебе сказать: Выходит подлинно ты ....
Уж так тому и быть!
- Брат! Господи! за что же мне? - Оставь ты Бога в стороне!
Что миновало - не вернешь, А что посеешь, то пожнешь.
Ты тайно начала с одним, Черед настанет и другим,
А как до дюжины дойдешь, К тебе весь город будет вхож.
Настанет день и не один, Что всякий честный гражданин
Тебя, ты шкура! побоится, Как от чумы он сам посторонится, -
И, хоть и Бог простит тогда, На сей земле будь проклята!
Отдать готовься душу Богу! Зачем хулой грешишь ты на дорогу?
Ты, сводня! если б до сухих Костей добраться мне твоих,
Тогда бы мне - в души спасенье, Все отпустились прегрешенья.
- О, брат! как этот ад горяч! - Я говорю тебе, не плачь!
Ты злее мне удар нанесть Решилась, потерявши честь.
А я стою у вечных врат Пред Богом прав и как солдат.
С тобою то ли, Гретхен, Бывало, как с невинной Душой пред алтарем,
Молилась ли о матери, которой Пришлось из-за тебя почить в страданьи долгом?
А у тебя под сердцем Не движется ль уже и не растет ли
Себе на муку и тебе Своим присутствием зловещим?
Увы! увы! Хотя б уйти от мыслей,
Которые туда-сюда мятутся Невольно!
Dies irae, dies illa
Solvet saeclum in favilla.
Хотя б уйти!
Мне кажется орган Захватывает дух мне,
Judex ergo cum sedebit,
Quidquid latefc, adparebit,
Nil inultum remanebit.
Так тесно мне!
Все эти стены Меня стеснили, А своды давят! Нет сил дышать!
Укройся! Грех и стыд не может Нигде укрыться.
Свет? Воздух? Горе Тебе!
Quid sum miser tune dicturus?
Quern patronum rogaturus,
Cum vix Justus sit securus?
Святые отвратили Прославленные лики от тебя.
И руку протянуть Тебе трепещет чистый! Увы!
Dies irae, dies illa Solvet saeclum in favilla,
Соседка! ваш флакон!
На Брокен ведьмам всем поход;
Хоть жнивье желто, зелен всход.
Туда толпа поспеть спешит,
Где Уриан вверху сидит.
Везет метла, везет и кол,
Везет ухват, везет козел;
Кто нынче уж не полетел,
Тому уж положен предел.
Как мы вершину облетим,
Спускайтесь вы к степям самим,
Чтоб весь уступ, как глаз глядит,
Был всюду ведьмами покрыт!
Прочь! Видишь, сам идет. Прочь, сволочь! чернь! пусти!
Все больше кверху напирают. Ты норовишь толкать, а самого толкают.
Добраться лучше до вершин!
Там у огней в дыму толпа видна. Где восседает зло там ей и сладко;
Там выйдет не одна разгадка.
Загадка тоже не одна.
Хоть самому б не затеряться! Вот это ярмарка, признаться!
Вон две сидят, старуха с молодой; Уж верно пляс задали неплохой!
Сегодня все идет кругом. Вот новый танец! что ж, пойдем! и мы возьмем.
Прекрасный сон приснился мне, Я видел яблоню во сне,
Два чудных яблока на ней, За ними я полез скорей.
До яблок падки вы всегда Еще из рая, господа.
Я в восхищении большом, Что есть они в саду моем.
Томился я тяжелым сном; Я видел дерево с дуплом,
И хоть .... на нем была, Охота все меня брала.
Прошу принять привет большой, Мой рыцарь с конскою ногой!
Держи исправно .... ты свой Коль не запуган ты .....
Ты сам вон погляди! Прекрасное дитя, вдали от всех одна,
Такая бледная, не движется почти, Плывет, как будто ног не двигает она.
Скажу по совести своей, Есть с милой Гретхен сходство в ней.
Оставь ее! Она грозит бедой. То лик волшебный, идол не живой.
Ну право, мертвецы одни глядят так вяло, Когда им глаз никто из близких не смыкал.
Вот грудь, которую мне Гретхен отверзала; Вот тело нежное, каким я обладал.
В том все и волшебство, иль в ум тебе нейдет! Что каждый милую свою в ней узнает.
О что за счастье! За терзанье! Я глаз свести не в состояньи.
Как изумительно пристал Шнурочек красный к тонкой шее, Спины ножа не шире, не виднее!
В нужде! В отчаяньи! И вот задержана!
Как преступница, заключена в темницу на страшную муку, прелестное, несчастное созданье!
Преданная во власть злых духов и бесчувственного суда человеческого!
А меня ты тем временем морочишь бессмысленными развлечениями,
скрываешь от меня ее возрастающее горе и оставляешь ее беспомощно погибать!
Она не первая!
Собака! Отвратительное чудовище!
Не первая!
До мозга костей все существо мое проницает бедствие этой одной;
а ты спокойно скалишься над судьбою тысячей!
Вот мы и опять на границе нашей смекалки, где у вас, людей, ум за разум заходит.
Зачем же ты братаешься с нами, коли не в силах довести этого до конца?
Хочешь летатъ и подвержен головокруженью?
Мы навязались к тебе или ты к нам?
Спаси ее! Или горе тебе! Страшнейшее тебе проклятие на тысячелетия!
Кто же ввергнул ее в бедствие? Я или ты?
Веди меня туда, говорю я, и освободи ее!
Я поведу тебя, но что могу я сделать, слушай! Я усыплю сторожа;
захвати ключи и выведи ее человеческой рукой!
Я стану на страже. Волшебные кони готовы и я вас умчу. Вот все что могу я.
Скорей и в путь!
Ты распутница мать Извела ты меня!
Ты, разбойник отец Ты зачем съел меня!
А сестрички меньшой И могилки сырой
Не сыщу;
Тут я птичкою стала лесной, Полечу, полечу!
Давно забытый страх владеет мною; Всемирным я страданьем потрясен.
Вот здесь она живет, за влажною стеною, А весь ее проступок - милый сон!
Ты медлишь ее обнять! Боишься ее увидать! Скорей! спасенья час пока не промедлен.
- Увы! увы! идут. Час горький мой! - Молчи! Сейчас на воле будешь.
Коль человек ты, - сжалься надо мной!
Ты криком сторожей разбудишь!
Кто власть, палач, тебе мог дать Здесь надо мной такую!
Меня пришел ты в полночь брать. Умилосердись, - жить хочу я!
Зачем твоя рука так больно ухватила! О пощади! Чем я не угодила?
Не дай напрасно умолять! Ведь мне впервой пришлось тебя и увидать!
Как с этим горем совладать!
Теперь да будет власть твоя. Дай накормить дитя грудное.
Над ним вся ночь прошла моя; Они отняли дорогое,
И говорят, его убила я. Всю жизнь мне проводить с тоской.
У ног твоих здесь любящий, готовый Расторгнуть рабские оковы.
О! Пред святыми станем на колени!
Смотри! Куда пошли ступени, Вот у порога, Там в ад дорога!
И злобный дух, И злая прислуга, Как грянут вдруг!
Гретхен! Гретхен!
То голос милого друга! Где он? он звал меня сейчас.
Теперь свободна я! Никто мне не указ. На шею к нему полечу,
На грудь к нему пасть я хочу! Он крикнул мне: Гретхен! Он был на пороге.
Средь адского гама, в смертельной тревоге, Под дьявольский смех и неистовый стук, Узнала я милый и сладостный звук.
Вот я!
Ты это!
О, скажи еще в другой!
Он! это он!
Куда девался ужас мой? Весь страх тюрьмы, цепей во что он обратился?
Ты! чтоб спасти меня явился! Я спасена! -
Пойдем! Пойдем скорее!
- Не спеши! Так рада я всегда побыть с тобой. - Спеши! Минутою одной Погубишь все. - Не медли доле.
Как? Ты уж не целуешь боле? Мой друг, давно ль я шла тебя встречать,
Уж разучился целовать? Зачем мне страшно на груди твоей?
Когда в твоих речах, в глазах твоих встречая, Бывало, небеса храню в душе моей, Ты целовал меня, как будто удушая.
Поцелуй меня! Не то я стану целовать тебя!
Увы! Твои остыли губы, и звук замолчал. Куда вся любовь, что я знала, Пропала? Ее кто умчал?
Скорей! Опомнись, милая! Бежим! Всем пылом страсти буду вновь твоим.
Иди за мной! Прошу я об одном!
Да ты ли это? Ты ль? Скажи путем.
Скорей! Скорей! уж начал день светать.
Я убила родимую мать,
Я дитя утопила свое.
Ведь оно ж и мое и твое? И твое!
- Это ты! - Это он. Дай мне руку! Так это не сон!
Эту милую руку! - Но ах! посмотри, Как мокра! Ты ее оботри!
На ней кровь. Боже, что это сделал ты вновь! Эту шпагу вложи, умоляю!
Что прошло, уж о том не тужи! Ты меня убиваешь.
Нет, ты должен остаться, мой милый!
Опишу я тебе все могилы, Ты поутру их вновь Изготовь:
Место лучшее матери взято, Положи с нею рядом и брата,
А меня так-то с бока, Да не слишком далеко!
Мне ребенка на правую грудь. Лечь со мною они не решатся! -
Но к тебе мне бывало прижаться Было счастье, отрада моя!
Но теперь нету прежнего боле; Словно льну я к тебе поневоле,
И тебе точно я не своя. А ведь все же ты здесь, с этим добрым лицом.
Коль меня узнаешь, так пойдем!
Коль ждет там могила, И смерть караулит, пойдем!
Отсюда на вечный покой! И дальше ни шагу.
- Уходишь? О, Гейнрих! когда б я могла за тобой!
Ты можешь! Решайся! отворена дверь.
Нельзя мне. Надежды нет теперь. Что пользы бежать? Там меня караулят.
Как горько просить подаянья, К тому же страшась наказанья!
И там на чужбине узнают, Они меня снова поймают!
Я буду с тобой.
Скорей! Скорей! К ребенку своему поспей!
Беги. По пути, Где по кладкам ручей Перейти,
Все дальше в лес, Налево, где доска в пруде.
Хватай в воде! Подняться хочет
И бьется оно! Спаси! спаси!
Мгновенье одно! Лишь шаг один - и будь свободной!
Вон к той горе тропой обходной! На камне мать сидит моя,
Меня в озноб кидает! На камне мать сидит моя,
И головой качает; И не кивнет, голова тяжела;
Никак не проснется, - так долго спала. Спала, чтобы мы миловались.
- Блаженные дни миновались! - Коль нет ни в моленьях, ни в просьбах пути, Так прямо решаюсь тебя унести.
Оставь ты меня! - не хочу я насилья!
Зачем ты меня так хватаешь силом! Тебе угождатъ я старалась во всем.
День близок! Друг мой! милый друг!
День! Близок день! Последний день настал;
Днем свадьбы для меня он стал!
Не сказывай, что ты уже у Гретхен был.
Венок мой бедный! Не помни былого!
Увидимся снова; Но не на танцах.
Толпа валит, ее не слыхать.
На площади и повсеместно На улицах тесно.
Раздался звон, идут и брать.
Он вяжет меня и хватает! Уже я у плахи стою роковой.
Уже надо всеми мелькает Топор, что блестит надо мной.
И мир замолчал, как могила!
О, лучше бы я не родился!
Скорее бы ты торопился! Все медлят! болтают! пустое твердят!
Мои кони храпят, И утро мерцает.
Тот! тот! Ушли его опять! Чего на святом ему месте искать? Меня ему нужно!
- Ты жить должна! - Суд божий! Тебе я предана!
Скорей! Скорей! Не то вас брошу я.
Твоя я, Отче! Ты спаси меня! Вы, ангелы, все прилетите,
Святые меня защитите!
Мне страшно, Гейнрих! быть с тобой.
Ей нет спасенья!
Спасена!
За мной!
Гейнрих! Гейнрих!